Книга Павший, страница 163 – Анна Щучкина

Аниса не сводила глаз с драконьего яйца. Белое сияние погасло в ее зрачках, когда я вернул все на место и закрыл сейф. Потом перепроверил, не осталось ли где следов. Кабинет выглядел нетронутым, как гробница.

Покидая его, мы молчали. Наши шаги вновь раздались под сводами катакомб. Погребальный марш: там, там, там-там… За поворотом я набрался смелости и произнес:

— Аниса…

— Мне нужно побыть одной, – не оборачиваясь, ответила она.

Я кивнул, пусть Аниса этого и не видела. У меня самого в подземельях дворца оставалось важное дело.

Сверток терпеливо ждал в тайнике у нижней решетки: я оставил его днем, когда обходил караулы под видом проверки. Пальцы нащупали знакомую грубую ткань, и я вновь нырнул в каменное нутро дворца.

Здесь всегда пахло тленом, словно стены исповедовались смерти, шепча ей свои древние грехи. Но теперь в этом запахе жил новый оттенок, сдержанный страх. И этот страх носил дорогое мне имя.

Решетка приняла ключ без капризов, будто сама жаждала открыться. Коридор потянул меня вглубь своим каменным зевом, потолок опустился, на стенах заблестели серебряные нити влаги – бесконечные слезы подземелья. Я остановился, сморгнул их. Зажмурился.

— Слышишь? – не произнес, а подумал я, направив мысль туда, где билось второе сердце. – Я рядом.

Цепь звякнула вдалеке и умолкла, оставив после себя лишь гулкую тишину.

Я сделал шаг вперед. И еще, и еще. Поворот за поворотом – в узкий пролом, где плечи цеплялись за камень, а потом – глубоко вниз по крошащейся лестнице. Прикрыв ладонью свет фонаря, я вдохнул густой воздух, пропитанный болью.

Милинаф лежал в нише под низким сводом.

Белая чешуя померкла в окружающей тьме. Контуры ребер проступали под влажной кожей. Я присел на корточки у самой решетки и поставил в ногах фонарь.

— Друг мой, осталось совсем немного. Скоро ты полетишь туда, куда душа позовет.

Я развязал сверток. Запах сырого мяса ударил в ноздри, перебив каменную сырость. Я делал свое дело быстро, но терпеливо, кусочек за кусочком просовывая говядину сквозь прутья. Сначала Милинаф едва двигался, словно не веря, что еда настоящая. Потом глотки стали увереннее – голод потребовал свое.

Я кормил дракона небольшими порциями, с перерывами, чтобы измученное горло справлялось. Пауза. Вдох. Еще кусочек.

— Не бойся, – сказал я, отдернув руку, когда Милинаф едва ее не откусил. – Я никуда не ухожу. Спокойно. Ешь.

Но он боялся. И я тоже. Настолько, что среди этой сырости напрочь пересохло в горле.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте. Я разглядел ссадину на вытянутой щеке дракона. Грязь под его когтями. Увидел, под каким неудобным углом согнуто белое крыло. Милинаф свернулся, как тростник под грузом бури, но все-таки не сломался.

Страх живет в каждом, кто все еще жаждет жить. Страх – не позор. Позор – бросить того, кто отчаянно нуждается в помощи.

Когда сверток опустел, я скомкал пропитанную кровью ткань. Милинаф смотрел на меня не моргая. Нить нашей связи держалась ровно, словно пламя свечи, укрытое от ветра сложенными ладонями.

Я коснулся решетки двумя пальцами, стерев с нее влажный след.

— Скоро вернусь.

На обратном пути я не обращал внимания на посторонние звуки: слушал биение сердца, своего и не только. Поворот, лестница, пролом в стене. Я скользнул внутрь, вернул камень на место и провел пальцами по краю плиты. Шов стал ровным и незаметным. Окровавленный сверток, как саван, остался погребенным во тьме.