Книга Завистливое смирение, страница 53 – Харитон Мамбурин

Навык «оратора» штука чрезвычайно полезная. Обращаясь громким матом к трудовым массам, уже сообразившим нечто вроде тарана, я привлек их внимание, а затем, под зловредное бренчание поймавшей волну Мимики, поведал простым фиольским матросам о той непростой судьбе, к которой их толкала капитанская жадность. Как и все пьющие разумные, имя Гримбльдука Тендертэтча моряки знали хорошо, а к кидалову, выдуманному капитанами, отнеслись плохо. В основном, конечно, потому что я живописал те процессы фистинга, что устроит оскорбленный хобгоблин потом тем, которые тут каким-то боком. И вообще, преступление и наказание за удерживание алкогольных масс от алкоголепотребляющих масс тоже резанули разумных, покупавших бухло в тавернах за немалые деньги, по живому, по кошельку. А когда я сделал краткий, буквально в три предложение экскурс в экономику, показывающий, что платят моряки чересчур потому, что их капитаны зажилили бухло, и что в итоге их возможная премия никак не покроет уже понесенных трат…

В общем, народный гнев и народная любовь налились такой страшной силой, что капитаны взмолились о пощаде. Последняя была мной великодушно дарована, с условием, что жулики немедленно исполнят договор с хобгоблином, а я обязуюсь это проконтролировать, а затем уйти, не имея ни к кораблям, ни к матросам, ни к капитанам, ни к вину ни малейших претензий.

Все на это наивно купились. Засновали грузчики, забегали приказчики, захрюкали через хоботы таможенники. Тишь, гладь, да благодать вернулись в порт, даром птички чирикать не начали, но тех птичек, включая некоторых чаек, давно уже сожрали голодные артисты. Вино было отгружено, деньги капитанами получены, мы с Мимикой сделали всем ручкой и ушли. Всё, вроде бы кончилось… но нет.

Осадочек… осадочек-то остался.

Не простили капитанам излишних трат своих кровных товарищи матросы. Твердой революционной рукой, под прищуренными взглядами хоботастых минотавров, развесили дорогих (слишком дорогих!) начальников в рядок на рее. Причем еще до того момента, как мы с кошкодевочкой не скрылись с площади порта.

— Ты страшный! — обвиняюще пискнула бардесса, оглядываясь назад и прижимая уши.

Зрелище было, действительно, так себе. Есть такая офисная приблуда, где металлические шарики стукаются друг о друга, вот на центральном торговом корабле, где скопилась большая часть народу, такая тоже появилась. Только не из шариков. Но двигалась также, под воздействием ветра. Бррр.

— Я пролетарий! — гордо ответил я спутнице, — Мы вообще люди жуткие! И чувство локтя у нас сильное.

— Чувство локтя — это как? — озадачилась бардесса.

— Это солидарность трудового класса! Проще говоря — нерадивое начальство вместе вешать веселее. Идём, я расскажу тебе о профсоюзах, трудовой этике и гражданских кодексах.

— Звучит страшно!

— Только для таких как эти капитаны…

— Ну вот как это называется…, — пробурчал я, оглядывая виноватые женские моськи, прячущие взгляды, — Поручил, называется, важное дело. И что в итоге?

— Мы завтра всё сделаем! — бодро отрапортовала Саяка, выпучив от мнимого усердия свои подлючие фиолетовые глазки.

— Завтра начинается первый отборочный тур Сладкозвучного Турнира! — отбрил я её, — А вы просрали все полимеры! Прогуляли, прогудели и проразвлекались целый день!