Книга Миттельшпиль, страница 153 – Шеннон Макгвайр

— Многие из нас пытаются помочь своим друзьям, – говорит она. – Некоторые пытаются изменить мир. Так где записи?

Смита молча указывает на компьютер и на блокноты.

Эрин кивает.

— Ты публиковала результаты где-нибудь в интернете? Есть ли резервные копии за пределами этой лаборатории?

— Нет, – говорит Смита и добавляет без особой надежды: – Пожалуйста.

— Сама все отлично понимаешь, – говорит Эрин.

Она кладет Руку славы на ближайший стол, с силой хватает Смиту за плечо свободной рукой и разворачивает ее спиной к себе. Боль от этого неожиданного захвата настолько сильна, что это застигает Смиту врасплох, и она вскрикивает.

Затем Эрин отпускает Смиту и отступает назад; обе ее руки пусты – нож исчез. Смита смотрит вниз и находит его: Эрин просунула нож ей между ребер с ловкостью фокусника, так аккуратно, что какое-то мгновение он выглядит не столько как орудие убийства, сколько как какой-то странный аксессуар. Рукоять прижата к коже. Крови нет.

Она достаточно знает анатомию, чтобы понять, что это ненадолго. Печати сломаны. Кровь вытекает. Она не умрет – она уже мертва. Ненормально то, что она до сих пор на ногах.

— Спасибо, – говорит Эрин и тянется за ножом.

Смита думает (слишком поздно) сделать шаг назад, убежать; может быть, она больше не призрак, теперь, когда в нее вонзили нож, теперь, когда печать сломана. Она может позвать на помощь, и помощь может прийти. Может прийти избавление – в лице студентов двумя этажами ниже или охраны кампуса, какой бы бесполезной и неуклюжей она обычно ни была. Она может спастись. Но она не успевает додумать мысль до конца, как пальцы Эрин уже нащупывают рукоять, нож выскальзывает, и вслед за ним льется кровь, красная, горячая, и ее очень-очень много. Смита знает, сколько крови содержится в человеческом теле, каков ее объем и назначение, но она никогда ее не видела. Не видела такой: льющейся ярким, драгоценным, невозвратимым потоком.

Лезвие пронзило ей легкое. Когда она пытается заговорить, не раздается ни звука, только тихий свист ветра, далекий, почти насмешливый. Она все равно шевелит губами, беззвучно проклиная Эрин, вероломную подругу, тварь, которая забрала все. Она проклинает Роджера и Доджер. Кем бы они ни были, что бы они ни знали или не знали о себе, это их вина. Пусть их настигнет кара. Затем она падает.

Последняя мысль Смиты – о матери, которая так гордилась тем, что ее дочка поступила в аспирантуру, что стала ученой, что спасает жизни. «Моя Смита будет спасать жизни», – так она всегда говорила, выпячивая грудь и улыбаясь, и Смита больше никогда не увидит, как мама улыбается; Смита больше никогда не увидит, как мама делает что угодно. Со Смитой покончено. Смиты больше нет.

Ее глаза закрываются по собственной воле, кровь растекается по полу, и ее роль в этой истории заканчивается.

Эрин ждет, пока Смита перестанет дышать, потом вздыхает, выпрямляется и берет Руку славы. Такие задания – самые худшие. Ей бы сидеть дома, смотреть телевизор и игнорировать домашку, за которую она все равно не получит оценки. (Она студентка богословского факультета, потому что на факультете богословия есть люди, преданные делу, люди, которые боятся Рида так же сильно, как боготворят его. Она может прийти на занятия голой и петь песни группы Queen, и они используют ее как пример современного дионисийского поведения. Ее предполагаемая карьера аспирантки – лишь прикрытие для жизни, которую ей не разрешают вести открыто.) Вместо этого она здесь, в этом стерильном, ярко освещенном месте, смотрит, как по кафельному полу, словно благословение, растекается кровь женщины – кровь ее подруги.