Книга Сезонные страхи, страница 8 – Шеннон Макгвайр

— Стой здесь и никуда не ходи! – велит доктор Косгроув и идет открывать дверь родителям Гарри, а тот сидит на диване и плачет. Первой вбегает мама, лицо у нее встревоженное, она раскрывает ему свои объятия, и Гарри не нужно другого приглашения – он бросается к ней, вцепляется в нее, все еще рыдая.

— Малыш, что стряслось? – спрашивает мама.

На лице у доктора Косгроува странное и жуткое выражение, будто он боится того, что сейчас услышит. Но Гарри едва его замечает. Глядя маме прямо в глаза, он набирает в грудь побольше воздуха и ревет:

— Умерла, умерла, Мелани умерла!

Голос у него высокий и пронзительный, искренний в своем отчаянии, как бывает только у детей. Может, именно поэтому от него такой эффект. Гарри стоит, уткнувшись маме в сгиб локтя, плача навзрыд, а она просит объяснить, что он такое говорит, и тут вдруг Гарри слышит то, чего не может быть. В гостиной их только четверо, но вот на лестнице раздаются чьи-то шаги.

Вырвавшись из теплых маминых объятий, Гарри разворачивается и видит черноволосую девочку в красной ночнушке, которая стоит, положив одну руку на перила, а другой трет глаза.

— Папа? – говорит она. – А почему Гарри плачет?

Гарри не отвечает.

Он лежит на полу в глубоком обмороке.

ПО КАЛЕНДАРЮ:

11 февраля 2017 года, зима, червивая луна. Десять лет спустя.

Земля слишком мягкая.

Он понимает это, уже сойдя с мощеной дорожки для пассажиров и торопливо шагая по газону. Земля слишком мягкая. Она засасывает каблуки итальянских кожаных туфель, пытается его разуть, хочет его проглотить. Эта земля хочет оставить его себе. Завладеть им так, как он и выразить не может и ни за что не позволит. Он бы не забрался так высоко, если б поддавался капризам безмозглой почвы.

Он не какой-нибудь червь. И даже не человек. Он божество и остается божеством вот уже более трех сотен лет, с того самого дня, как сумел возвыситься, и, как и любое другое божество, не намерен так просто сдаваться. Он не виноват. Так нечестно. На такое он не соглашался.

Но мир уже давно изменился, пока сам он оставался неподвижным; сезоны больше не следуют один за другим в том четком порядке, какой он помнит. И потому земля слишком мягкая, и, когда он ступает туда, где должен быть безопасный промерзший газон, нога почти на целый дюйм погружается в грязь, и он едва успевает ее выдернуть, прошлогодние травинки цепко хватаются за туфлю. Почему-то они помнят его, хотя он никогда раньше здесь не ходил, так нечестно, неправильно. Рид ведь обещал…

Но если верить знакомым алхимикам, Рид погиб, как до того погибла Асфодель. Как до того погиб Мило. Как гибли все те мимолетные людишки, связанные узами лет, те, кто не стоит у руля. Рид погиб, а с ним почти все члены Американского алхимического конгресса за исключением очень немногих мастеров, не явившихся на ту встречу, где были уничтожены его старшие и во многом лучшие представители. Больше их обещания ничего не стоят. Америка осталась без защиты.

Он сам остался без защиты, а земля слишком мягкая, близится оттепель. Буквально десятилетиями он оттягивал этот момент, а теперь, когда все наконец вот-вот свершится, ему не за кем и не за чем укрыться.

В глубине души Уильям Монро всегда был трусом. Когда он понял, что остальные школяры не слышат, как поют на лету снежинки, то не стал никому ничего рассказывать – не из-за жажды власти или силы, которые дарует тайное знание, но из-за внутреннего убеждения: стоит хоть в чем-то стать другим, и сразу превратишься в мишень. Он был лисом в окружении волков и, как и все хитроумные лисы, научился прикидываться маленьким, не выпячивать тот факт, что само его тело – яркий красный флажок, само его присутствие напоминает кровь на снегу.