Книга Сезонные страхи, страница 146 – Шеннон Макгвайр

— Так было и с нами, пока они не забрали Доктрину, – говорит Ким. – Один всегда знал, что думает другой. Это не было дико или страшно – по крайней мере, для нас. Так был устроен мир. Лучший друг живет у тебя в голове, и никогда не приходится быть одной.

— А не могут они… Не знаю, отдать вам небольшой кусочек этой самой Доктрины, чтобы вернуть все как было? – спрашивает Гарри. – Вот Джек, например, держит не всю Зиму целиком, у нее внутри только небольшой кусочек, поэтому она Ледяной Джек.

— Не выйдет, наша система, в отличие от вашей, не естественная, – объясняет Ким. – Не знаю, получили бы мы Доктрину, приключись что с Роджером и Доджер. Даже не знаю, может ли с ними вообще что-нибудь приключиться. Это скорее они приключаются с чем-то.

— А с ними приключаться все боятся, – говорит Тим. – И нам приходится жить в этом гребаном алхимическом мире, мы точно такие же чудовища, как и те, с кем мы живем, неестественные и необязательные, но при этом нам даже не полагаются клевые суперспособности. Разве только мы станем алхимиками.

— А от алхимиков обычно сплошной вред, – вторит Ким. – Ну а что еще можно подумать после той истории с отцом Мелани. Но, может, он и любил ее. Может, он решил не сворачивать проект, позаботился о ней, потому что увидел свою дочь и полюбил. Как наш отец нас любил.

Гарри едва заметно кивает, он знает, что его отношение к Джеймсу Риду целиком и полностью основывается на словах людей, которым у него доверять не больше оснований, чем Тиму и Ким.

— Значит, вы жалеете, что так сложилось? Вы хотели быть частью алхимического мира, жить друг у друга в голове и никогда снова не быть одинокими?

— Для этого нас растили, – отвечает Ким. – Конечно, мы жалеем. Нельзя создать кого-то, воспитать его как чудовище, в один прекрасный день все переиграть и заявить ему, что он станет смертным, и надеяться при этом, что он воспримет это нормально. Мы жалеем, мы негодуем, вероятно, нам надо бы ненавидеть Роджера и Доджер за то, что они отняли у нас Доктрину. Мы были так близки к ней, когда им удалось проявиться! А они… Они стараются не думать об этом больше необходимого. Иногда мне кажется, Доджер вообще забывает, откуда мы взялись, вроде как мы прилагаемся к дому. «Шесть спален, три ванные, двое подростков».

— Мы знаем, наш отец не был хорошим человеком, – говорит Тим. – Он готов был манипулировать нами, надавливая то на одного, то на другого, подставил под пули, хотя это было необязательно. Узнав о приближении проявившейся Доктрины, он мог бы отправить нас в безопасное убежище, но вместо этого подстроил все так, чтобы перенести ее из них в нас, а значит, мы должны были оставаться там. Он не был хорошим, не был добрым, не был великодушным. И все равно он любил нас. Делал для нас то, что не обязан был делать. Помнил про наши дни рождения, помнил имя той женщины, которая выносила нас, старался, чтобы мы по возможности были счастливы в его подземной лаборатории, куда никогда не заглядывало солнце.

Гарри не кажется, что это похоже на любовь. В некотором смысле это очень похоже на крайнее проявление той не совсем любви, которую он наблюдал у отца Мелани: иногда создавалось впечатление, что для доктора Косгроува растить дочь с больным сердцем – то же самое, что растить редкую орхидею, как будто можно решить все проблемы, если построить достаточно большую теплицу. И Гарри молчит и слушает.