Книга Сломленные, страница 129 – Мира Вайс

— Ты можешь не участвовать. Это мое тело. Мое решение. Я справлюсь сама.

Он шагнул к ней. Она отступила — инстинктивно, на полшага, и уперлась спиной в край стола Флоренс. Он шагнул снова и навис над ней, упираясь руками в столешницу по обе стороны от нее. Она не отшатнулась, но дыхание сбилось.

— Ты три недели знала. И молчала.

— Да.

— Трахалась со мной в подсобке. И молчала.

— Да.

— Собиралась и дальше молчать?

Она встретила его взгляд. Упрямо. Зло.

— Не знаю. Возможно.

Он смотрел на нее. Челюсти сжаты так, что желваки проступили под кожей. Он был в ярости. Не на нее — на ситуацию. На то, что она лишила его выбора. На то, что он узнал последним. На то, что она собиралась справляться одна. Но теперь — еще и на другое.

— Ты только что стояла здесь, — сказал он, не двигаясь, все так же зажимая ее между собой и столом, — и объясняла мне, что я не имею права решать за тебя. Что я не слышу. Что это диктат. Ты говорила мне это в лицо, Вилла. Глядя в глаза. Зная, что три недели сама решала за меня — нужно ли мне знать, что у меня будет ребенок.

Она вспыхнула. Он попал в точку — и она это знала. Но признать это означало бы проиграть. А она не умела проигрывать.

— Это другое.

— Другое. — В этом слове не было вопроса. — Конечно, другое. Когда ты — другое. Когда я — диктат.

— Рой…

— Нет. — Он не двинулся с места. — Ты хочешь говорить про контроль — давай говорить. Я убрал слежку. Я устранил угрозу. Я не сказал тебе деталей, потому что не хотел пугать раньше времени. Это было неправильно, я это признал. Но я не скрывал от тебя три недели, что ты беременна.

Она не отступила. Подбородок поднялся — насколько это было возможно, когда он нависал над ней, зажимая ее у стола.

— Это мое тело. Моя беременность. Я имела право решать, когда говорить.

— Это мой ребенок! Мой. А ты три недели носила это и решала, достоин ли я знать. Пока мы ругались про устрицы и охрану. Пока ты говорила мне, что я тебя не слышу.

— Я не знала, хочу ли я, чтобы ты участвовал! — У нее тоже сорвалось. — После всего, что было между нами, я имела право взять время.

— Почему? — Он смотрел на нее. — Что я тебе сделал, Вилла? Конкретно. Что я такого сделал, что ты три недели не могла сказать мне простую вещь?

Она открыла рот. Закрыла.

— Я боялась, — сказала она наконец. Тихо. — Не тебя. Себя. Себя рядом с тобой.

Он замер.

— Потому что, когда ты рядом, я перестаю контролировать что-либо. — В ее голосе не было мягкости — только злость на саму себя, на него, на всю эту ситуацию. — Я думала трезво до того момента, как ты появился. Я справлялась. А потом ты — и я не справляюсь. И я не знала, как принимать решения про ребенка, когда ты так на меня действуешь. Не знала, можно ли тебе доверять это. Не знала, можно ли доверять себе рядом с тобой.

Тишина.

Он смотрел на нее. Что-то в его лице изменилось — ярость никуда не делась, но под ней проступило что-то другое. Что-то, чего она предпочла бы не видеть.

— Значит, я стал для тебя угрозой, — сказал он. — Не человеком. Угрозой.

— Я не это сказала.

— Это именно то, что ты сказала.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели — не от слез, от злости. Он был прав. Она ненавидела, когда он был прав. Ненавидела то, что он видел ее насквозь.

— Я не обязана перед тобой оправдываться, — сказала она. — Я сказала тебе сейчас. Это главное.