Книга Осень, когда я всё узнала, страница 91 – Марина Безрукова

Аарон Яковлевич терпеливо ждал моего решения.

— Хорошо, давайте попробуем, - сказала я.

— Прекрасно. Я немедленно этим займусь.

— Только, Аарон Яковлевич… Я уезжаю на несколько дней.

— И на здоровье! Поезжайте с легким сердцем. Аарон всё сделает. Второй стороне можете передать, что ведете консультации.

Вот с таким багажом, да еще с Лёней через несколько дней я улетела в Улан-Удэ.

— И как ее сюда притащили? – удивилась я, когда мы, заселившись в гостиницу, вышли на разведку по городу.

Мы стояли на площади в центре и смотрели на огромную голову Ленина. Потемневший Ильич отвечал нам знаменитым своим прищуром.

— Тут написано, что отливали две части, а уже потом соединили на постаменте, - вычитал Лёня в Википедии.

Сильный порыв ветра чуть не сбил с ног. Я вцепилась Лёньке в плечо. Вот так погодка! Особо и не погуляешь. А завтра еще ехать за сто километров в поселок, где меня ждет знакомая Богдана – Янжима. Правда, после этой экстремальной прогулки, я собиралась некоторое время отсидеться в местном краеведческом музее. Там для меня уже подготовлены акварели с народными костюмами.

Я накинула капюшон и потянулась, чтобы поправить Лёне снуд, но он отстранился, всем видом показывая, что в маменькиной заботе не нуждается. Похоже, ему нравился и злющий ветер, и колючий снег, забивающийся в ноздри и глаза, а если пытаешься что-то сказать, то и в рот, отчего на языке остается сладковатый вкус.

Не слушая моих возражений, Лёня потащил меня на Лысую гору к дацану. Объяснил, что это редкий случай, когда современная архитектура органично сплелась с тибетским буддизмом. Водитель поглядывал с интересом. Странные туристы, мало того, что зимой приехали, так еще и на гору собираются, когда все нормальные люди прячутся по кафешкам, едят буузы и пьют зеленый чай с молоком.

Сражаясь с ветром, мы взобрались по лестнице на верх и, завороженные, застыли у одной из двенадцати беседок. Вообще, отсюда открывался вид на город, но снежная пелена полностью стерла границы земли и неба, погрузив нас в молочную топь. На мгновение показалось, что мир исчез, и остались только мы. Я поразилась, каким взрослым было лицо сына в эту секунду. О чем он думал?

Среди ночи проснулась и села в кровати. Померещились спросонья корявые тени на стенах. Вспомнила, что нахожусь за тридевять земель от дома, и почему-то стало так тоскливо, хоть вой. Вся моя суета в последние месяцы показалась мне такой бессмысленной, такой неважной.

Я включила лампочку в изголовье и взяла в руки блокнот. В голове мелькали странные образы, порожденные тем, что увидела в дацане и на акварелях. А больше энергией, которой я напиталась у храма. Карандаши с шорохом скользили по бумаге, чертили резкие линии и угловатые формы.

Рука на секунду замирала, я, не моргая, смотрела в окно, из которого разливался розоватый свет, а потом снова, как хищник на добычу бросалась на исчирканные листы.

Утром пересмотрела рисунки и осталась довольна. От ночной тоски и вчерашней непогоды не осталось и следа. Ресторан, где мы завтракали, заливал солнечный свет, а небо было таким прозрачно-голубым, будто на купол выплеснули акварель.

Янжима отписалась, что ждет нас к обеду. «Нива» с дядей Мишей должна была заехать за нами через полтора часа. Он обещал провезти нас вдоль кромки Байкала, чтобы мы своими глазами увидели темно-синий лед, опасный, еще не вставший. В это время он, как живое существо, постанывает, булькает, трещит, любовно превращая пузырьки воздуха в фантастические подледные цветы.