Книга Развод на спор, страница 87 – Любовь Попова

Я думаю: а может, стоило бы сделать ему ещё больнее? Переспать с Северовым. Он ведь на это и рассчитывает. Марку было бы мучительно. Но нет. Как бы хорош собой ни был мэр — никаких отношений с ним я строить не хочу. Он не мой. И никогда не будет.

Воспоминания о прошлом и о сегодняшнем дне наваливаются, давят, грызут. Боль в груди такая, что я утыкаюсь лицом в подушку и тихо вою. Будто это хоть немного освободит.

Вою от любви к Марку. От обиды за его предательство. От желания — поехать прямо сейчас в КПЗ, вытащить его, ударить кулаками, чтобы он почувствовал хоть часть того, что чувствую я. А потом — целовать его снова и снова, пока не останется сил. Потому что я точно знаю: я не смогу так целовать другого. Никогда.

Прикоснуться, обнять, вдохнуть его запах, банально — взять в рот, чтобы он снова стал моим, хоть на миг. Чтобы почувствовать, что мы всё ещё есть.

И от этой мысли боль становится невыносимой.

Будит меня стук в дверь. Глухой, настойчивый, будто прямо в виски. Я вздрагиваю, не сразу понимаю, где нахожусь. Комната чужая, слишком просторная, пахнет не моим — пудрой и лавандой. Я закрылась изнутри, всё равно не у себя дома.

Поднимаюсь, шаркаю босыми ногами по ковру, прохладному и мягкому, но под ногами он будто колючий. За окном темно — раннее утро или поздняя ночь, время потеряло смысл.

Открываю дверь — и в проёме стоит зарёванная Тася. Глаза красные, волосы спутанные, куртка застёгнута криво.

— Мама! — голос срывается. — На что тебе телефон?! Где он?

— Сломался, — пожимаю плечами и, не глядя, иду обратно, ложусь на кровать. Тело ватное, будто не моё.

— Мам, что с тобой? — она подходит ближе, садится на край. Голос у неё дрожит, как у маленькой. — Ты заболела? Я была дома, там черти что. А соседи ничего не видели.

— Рано было, спали все, — отвечаю глухо, закрывая глаза.

— Мам! Посмотри на меня! Что случилось? — она трясёт меня за плечо, и я вынуждена открыть глаза. Её лицо — испуганное, совсем детское, хотя уже взрослая девочка.

— Ничего, просто мы с отцом разводимся.

— Что? Что? — она чуть ли не кричит. — В смысле, блин? Поссорились? Так помиритесь! Где он, кстати?

— Скорее всего, в КПЗ. Если ещё не отпустили.

— КПЗ… это полиция?

— Да. Он ударил Северова, пришлось отвечать. Но ты не переживай, его не посадят.

— Да какое «посадят»! — Тася подскакивает, руками машет. — Что у вас произошло?

Я могла бы рассказать про баню, про этот проклятый спор, про то, как Марк поставил меня на кон, словно дешевую игрушку. Но… проще умолчать. Её глаза и без того полны слёз.

— Не сошлись характерами, — выдыхаю.

— Двадцать лет сходились — и за одну ночь не сошлись?! — голос у неё ломается.

Я поворачиваюсь к ней, глажу по плечу, хотя сама дрожу.

— Детка… это касается только нас.

Она смотрит на меня в упор. Слёзы катятся по щекам, но взгляд твёрдый, упрямый — мой.

— Иногда нужно двигаться дальше, — говорю и сама слышу, как пусто звучат эти слова. Будто чужая женщина их произнесла.

Комната гудит тишиной. Я чувствую запах её духов, мокрой от слёз одежды, слышу, как она всхлипывает, и от этого боль в груди становится почти физической. Я переживаю за неё сильнее, чем за себя. Ей страшнее, чем мне.

А сама я… пустая. Ничего внутри. Только дрожь в пальцах и чёрная дыра под рёбрами.