Книга Развод на спор, страница 73 – Любовь Попова

Остатки воды я выплескиваю ему в лицо.

— Даша! - садится он резко на кровати, стряхивает с лица воду. - Ебанулась?!

— Где ты был?!

— В бане, блядь, с Артемием! — В голосе мужа раздражение, а в глазах насмешка. — Мы жрали водку и говорили о тебе. Я, знаешь ли, охуел слушать, какая ты классная, как достойна большего… и какая у тебя заебательская грудь. Я вот думаю: может, вся эта твоя ревность от чувства вины? Было у тебя с ним?

— Вы были одни?

— Ловко ты спрыгнула с вопроса, — говорит он спокойно, но я чувствую: под внешней невозмутимостью вскипает раздражение.

— Я просто не собираюсь отвечать на подобную чушь, — бросаю я, отводя взгляд, будто от резкого света.

— То есть моя ревность — чушь, — продолжает он сдержанно, но голос стал чуть глуше, — а твоя…

Я выпрямляюсь. В груди — колючее, сдерживаемое. Досада. Желание оправдаться и одновременно — ударить в ответ.

— Я не признавалась тебе в желании поскакать на другом члене, — произношу чётко, без интонации. — Меня твой устраивает.

Пауза. Глухая. Напряжённая.

Он качает головой.

— Так устраивает, что ты вместо него выбираешь чужие проблемы.

От этих слов внутри всё стягивается в узел. Слишком много слоёв.

Я хочу сказать что-то колкое, резкое, но язык будто прилипает к нёбу. Вместо этого — почти шёпот:

— Марк, просто скажи…

— Мы были одни, — перебивает он. Глухо, резко.

— Жрали водку. Ну и в морду я ему дал — за грязные фантазии о моей жене. Он протягивает вперёд руку, сжимает пальцы в кулак. На костяшках — чёткие садины, свежие. Чуть покрасневшие. — Смотри.

Но в этом спокойствии — боль, усталость, обида и то самое чувство, что мы оба зашли слишком далеко.

У меня как будто гора с плеч.

Лёгкость — почти эйфория — накрывает с головой от самой простой мысли: он просто забухал, а не трахался.

Я улыбаюсь. Даже смеюсь — искренне, с облегчением.

Марк тоже улыбается — и вдруг смеётся в голос.

Раскрывает руки — широко, будто готов меня схватить, прижать, не отпускать.

Я не раздумываю. Прыгаю в его объятия, и он подхватывает меня легко, с каким-то мальчишеским напором, чуть кружит, прижимая к себе.

Губы находят мои. Шепчет, тёплым дыханием касаясь прямо в уголок рта:

— Люблю тебя, Даш. Когда ты уже это поймёшь?

— Наверное, когда мы станем дряхлыми стариками, — смеюсь я, уткнувшись носом в его шею. Он пахнет кожей, табаком, шампунем, и этим лёгким вином, что ещё не выветрилось.

— А Тася, кстати, где? Опять переживать будет из-за ссоры?

— У неё теперь своя личная жизнь и Костя.

— То есть… мы одни?

— Совершенно, — говорю по слогам, медленно, глядя ему в глаза.

И целую. Долго, влажно, глубоко — так, как целуют, когда знаешь: всё можно.

Он разворачивает меня, укладывая спиной к кровати.

Его рука скользит вдоль бедра, ласково, но настойчиво, задирает ночнушку.

Ткань шелестит, и в одно движение я перед ним — обнажённая, открытая, дышащая только им.

Он смотрит. Долго.

Словно впервые.

Словно запоминает, где кончаюсь я, и начинается он.

Потом опускается между моей грудью. Его лицо — у самой кожи.

Губы почти не касаются, но дыхание — горячее, плотное — сходит с ума.

Руки мягко сжимают грудь, пальцы находят соски — чуть сдавливают между подушечками, исследуют. Он действует вдумчиво, медленно, как будто в его ладонях — не тело, а воспоминание, к которому он возвращался слишком долго.