Книга Развод на спор, страница 49 – Любовь Попова

— Всем здравствуйте! — звучит его голос, как театральный звонок к началу представления. — Представляться не буду — за теми, кто меня не узнал, уже едет полиция.

Смех — настоящий, громкий, раскатывается по комнате.

Гости расслабляются, напряжение уходит из воздуха, как пар из чайника.

Анфиса уже суетится на кухне, заканчивает последние приготовления.

Запахи — сливочного масла, трав, чуть чеснока — смешиваются с духами и вином.

Я приглашаю всех к столу, и на мгновение кажется, что вечер можно спасти.

Что всё под контролем.

И я замечаю:

Ксения садится не рядом с Марком.

Она выбирает место между Артемием и Саввой.

И это…

Меня успокаивает.

Немного.

Совсем чуть-чуть.

* * *

Ну что, заглянем в головы молодых и горячих? ))

Тася была в странном волнении. Оно начиналось где-то глубоко внутри — не в сердце, а ниже, в животе, в груди, в пальцах. Казалось, даже воздух вокруг был другим — плотным, звенящим. И дело было вовсе не в Косте.

Костя давно таскался за ней. Из тех, кто раздражает своей навязчивостью, но всё равно должен быть рядом. Потому что он самый красивый в классе. А значит — должен принадлежать Тасе. Это аксиома, почти правило мира. Ведь нет никого лучше Таси. Мама так говорила. И папа. И бабушка с дедушкой не уставали повторять — «ты у нас особенная, единственная, лучшая». Так как иначе думать? Как сомневаться, если все твердят, что ты — банан. Спелый, сладкий, желанный.

Но всё это — словно задний фон, шелест листвы. Потому что всё настоящее — в другом. В Тагире Тимаргалееве.

И вот тут — странное.

Он вечно говорит что-то мерзкое. Колкое. Грязноватое. Словно специально старается сдёрнуть её с пьедестала, пнуть сапогом по хрупкой короне. Но при этом — смотрит. Так, что по спине пробегает ток. Неприятный. Будоражащий. Словно не просто раздевает взглядом, а знает — знает, какая она внутри. И ей становится не по себе. Совсем не по себе.

Потому что все парни, если и пялятся на неё, то с благоговением. С восхищением. Словно она ангел, случайно оказавшийся на их грешной переменке. И только Тагир смотрит иначе. Так, словно она уже согрешила. Более того — согрешила вместе с ним.

От этого поднимается что-то необъяснимое. Жаркое. Осторожно-запретное. Оно не просто волнует — оно заставляет думать. А как бы это было — согрешить с ним? Снова оказаться сверху, как в их последней жесткой схватке, где она, запыхавшись, держала его плечи. Чувствовать его твёрдое, влажное от пота тело, напряжённые руки, этот чёрный, колющий взгляд, пробирающий до костей. Он смотрел на неё, как на свою добычу. Но не добивался. Ждал. Выжидал.

Нет, она бы никогда не согласилась пойти с ним на свидание. Никогда. Ни за что. Ни на вечер, ни на кофе, ни на шаг. Тем более — представить, чтобы он стал первым… Нет. Нет. И ещё раз нет.

Но вот что по-настоящему страшно — она не может отказаться от игры. От его взгляда. От этого обмена остротами, где каждое слово как удар на ринге. Где каждый день — маленькая баталия под светом сотен школьных ламп и жадных взглядов.

И ей дико интересно, что он сегодня выкинет, когда узнает, что она простила Костю. Что снова стала с ним. Что вновь позволила ему держать её за талию, носить рюкзак, говорить: «моя девочка».

Он обязательно скажет что-то мерзкое. Обязательно уколет. Оскорбит.