Книга Развод на спор, страница 31 – Любовь Попова

Глаза расширены, кожа бледная. Вены чистые. Но это вопрос времени.

И в этот момент, когда всё, казалось бы, требует тишины и такта, мать вместо того, чтобы броситься к дочери и обнять её — бьёт по щеке.

Резко. Громко. С хрустом эмоций.

— Да как ты заебала! Сначала даёшь кому ни попадя, а потом под статью меня подгоняешь!

Голос срывается в истерику.

— Заберите это чучело! Она мне больше не дочь!

Она уходит. Просто разворачивается и уходит, хлопая дверью так, что в коридоре дрожат стены.

Я выдыхаю. Считаю до трёх.

Берусь за первое, что под руку — полотенце – заворачиваю ее худое тело.

Набираю Костю — нашего водителя из администрации. Он обычно приезжает, чтобы отвезти родителей или детей в центр соцпомощи, откуда их уже распределяют по разным районам.

Не берёт.

Конечно. Когда больше всего нужен — всегда глухо.

Одна я её не дотащу. Девочка почти не держится на ногах. А мама, судя по всему, не помощник.

И тут — звонок.

Тася. Не вовремя, конечно.

— Мам, ты где?

— Да, по работе. У тебя что-то срочное?

— Нет. Просто увидела твою геолокацию. Подумала, может, ты себе тоже мужика решила завести.

— Доча, сейчас мне не до твоих фантазий.

Пауза.

— Ты, кстати, в клубе? Помочь не хочешь?

— Ну, могу приехать.

— Возьми с собой какого-нибудь мальчика. Только не хилого.

— Да кого тут возьмёшь… Один Тагир вон грушу молотит.

— Вот его и возьми.

— Он придурок, мам.

— Мне помощь нужна. Ты слышишь?

— Ну вообще, как бы не ты всем этим заниматься должна... — Молчит секунду. — Ладно, сейчас приеду. Эй, ты! — кричит она уже кому-то в сторону, и звонок обрывается.

Я закатываю глаза, пряча улыбку.

И когда моя вежливая принцесса успела стать такой дерзкой и бессовестной?

Но хоть приедет.

Я помогаю Томе одеться. Пальцы у неё дрожат, губы пересохли, движения неловкие. Тело будто не слушается.

Из коридора доносится крик — мать не шутит. Бросает в сумку вещи дочери наобум, будто избавляется от мусора.

— Чтобы ноги этой больной в моём доме не было! — орёт она, срываясь, будто ей самой сейчас больнее всех.

Иногда кажется, что равнодушие страшнее агрессии. Но нет. Вот это — страшнее всего.

Минут через двадцать раздаётся звонок в дверь. Я открываю — и на пороге Тагир.

Хмурый. Недовольный. В спортивной куртке, руки в карманах, будто его выдернули с ринга прямо в социальную драму.

— А где Тася?

— В машине ваша коза. Кого нести?

— Пойдём.

Он не задаёт вопросов. Просто заходит, аккуратно берёт Антонину на руки. Девочка чуть вздрагивает, но не сопротивляется. Он держит её надёжно, уверенно, будто носит тяжести каждый день.

И, возможно, носит — просто не в буквальном смысле.

Я подхватываю сумки и иду следом.

Может, Тася и права. Может, не мне нужно этим заниматься.

Но она не знает обо мне многого. И вряд ли когда-нибудь поймёт.

Во дворе Тася уже ждёт — прислонилась к машине. Лицо кислое, ругается с Тагиром, пока тот укладывает девушку в ее машину. Блин, забыла ключи от своей дать.

— Да как ты её укладываешь?! Нежнее, придурок! Неудивительно, что у тебя девушки нет.

— Мои девушки на заднее сиденье сами прыгают, — бросает он через плечо, опуская Антонину аккуратно, но по-мужски сухо.

— Пф, фантазёр, — фыркает Тася, но тут же расправляет плед, бережно накрывая Тому.

Значит, не совсем она черствая.