Книга Развод на спор, страница 167 – Любовь Попова

— Знаешь, о чём подумал? Если бы у тебя был хоть один нормальный отец, я бы реально сел и вышел только лет через десять за всё, что с тобой сделал. Я ведь никогда перед тобой не извинялся. За споры, за психушку, за ту ночь с Ксенией, за свои дебильные шутки. Я порой не понимал, как они могут сделать тебе больно.

Слёзы жгут глаза, смешиваясь с морской водой. Боль — острая, но сладкая — пронзает грудь. Вспоминаю: его спор, видео, моя попытка шагнуть в бездну, его спасение. Психушка, где я кормила голубей и шептала «ненавижу». Ночь с Ксенией — его признание, моя ревность, которая жрала изнутри. Шутки про «булочку», которые ранили, как нож.

Смотрю в небо — синее, бесконечное, с редкими перистыми облаками. Слёзы текут, солёные, как море.

— Думаешь, перестанешь шутить на эту тему? — шепчу, голос дрожит.

— Сомневаюсь, — хмыкает он.

Бью его в плечо — мокрое, твёрдое — и мы смеёмся, плывя ближе. Волны плещут, солнце греет лица.

— Но обещаю больше никогда не говорить, что кого-то хочу, — добавляет он серьёзно.

— Марк! — хохочу, брызгая водой. — Знаешь, я сама не понимаю, почему так остро восприняла. Я ведь тоже хотела Савву, даже себя предлагала Артемию. Порой такие вещи нельзя контролировать — желание. Но вот свои поступки мы контролировать можем.

Он подплывает вплотную, его нога касается моей под водой — жар разливается.

— Я не спал с Ксенией, — признаётся тихо. — Целовался, трогал, но в последний момент остановился.

— Сейчас это уже не важно, Марк, — шепчу, но внутри — облегчение, как глоток воздуха.

— Не важно, да. Но я должен был сказать, чтобы ты знала.

Мы выходим на берег — вода стекает по телам, солнце сушит кожу, оставляя соль. Его взгляд скользит по мне — голодный, жадный. Я чувствую себя желанной, живой. Тревога за Тасю никуда не делась, но с ним — легче. Потому что я знаю, что он все решит. Я стараюсь не думать о его признании, не думать о том, какую ошибку совершила, доверившись старым обидам, а не ему.

Вилла Сашки утопает в полуденном зное: белые стены отражают солнце, бассейн искрится, как зеркало, а за низкой оградой — море, лениво лижущее золотой песок.

Мы с Марком наконец-то выбрались на бассейн у дома.

Я устраиваюсь на одном, подкладывая полотенце под голову, и чувствую, как тело тяжелеет от усталости и жары.

Телефон молчит, геолокация не обновляется, и каждый гудок в трубке — как удар по нервам.

Марк возвращается с бара — в шортах, босиком, с двумя высокими стаканами в руках. Его тело — загорелое, рельефное, с каплями воды от недавнего купания — блестит под солнцем, мышцы перекатываются при каждом шаге.

Он ставит стакан рядом со мной: мохито, мята, лайм, лёд, пузырьки. Мой любимый.

Я делаю глоток — свежо, кисло-сладко, мята холодит язык. Но... нет жжения в горле, нет тепла в груди.

— Без алкоголя? — возмущаюсь, отставляя стакан. — Мне как никогда сейчас нужно расслабиться и забыться.

Марк садится на соседний шезлонг, его бедро касается моего — жар его кожи пробивает даже через полотенце.

Он надевает солнечные очки, скрывая глаза, но уголки губ приподнимаются в ухмылке.

— Есть много других способов забыться, — лениво, и его рука скользит по моей ноге — лёгко, почти невесомо, но от этого по коже бегут мурашки.

Я закрываю глаза очками, которые он мне протягивает — чёрными, стильными, — и откидываюсь, чувствуя, как солнце греет веки, щёки, грудь. Тревога никуда не девается: Тася, Тагир, Москва... Но его касание — якорь.