Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 15 – Алекс Стар

И я не знаю, что ответить.

— Хотела комара прихлопнуть! — сама стараюсь невинно хлопать ресницами, пока руки моего свёкра до боли сжимают моё запястье.

И словно подтверждая свои слова со всей дури бью его свободной рукой по щеке.

— Вот. Прихлопнула… — встряхиваю я волосами и дерзко смотрю на своего свёкра. — Охраняла ваш сон, мух отгоняла. Всё как и должна делать покорная жена, разве нет?

Пусть там не воображает себе ничего.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю своё тяжёлое бархатное платье.

Так странно: оно длинное, неудобное, но я в нём чувствую себя такой желанной…

Или этот горный воздух на меня так влияет.

Сулейман лежит на одеяле, не двигаясь, только голова его чуть повёрнута в мою сторону, а в чёрных глазах плещется что-то такое, от чего мне хочется провалиться сквозь эту гору, пролететь все тектонические плиты и вынырнуть где-нибудь в Китае. Только чтобы не стоять здесь, под этим взглядом, который прожигает меня насквозь, как раскалённый шампур — кусок молодой баранины.

— Комар, значит, — произносит он наконец, и его голос звучит до странности спокойно. Даже слишком спокойно. — Крупный комар. С пятью пальцами. И ладонью размером с... — он делает паузу, и его глаза медленно, очень медленно скользят по моему телу, задерживаясь на талии, на бёдрах, — с ладонь взрослой девочки.

— Горные комары, они такие, — я нервно сглатываю и продолжаю пятиться задом к спасительному валуну, мечтая только об одном — оказаться вне зоны досягаемости его рук. — Огромные. Как... птеродактили. Вы не знали? У нас в городе рассказывали. Передача была по телевизору. «Мир дикой природы», канал «Дискавери». Очень познавательная, советую.

Я несу какую-то чушь, сама понимаю, что несу чушь, но мой рот отказывается закрываться, потому что пока я говорю, я не думаю о том, как близко он ко мне был минуту назад. О том, как его пальцы сжимали меня. О том, как его дыхание касалось моих волос.

— «Мир дикой природы», — повторяет он за мной, и в его голосе мне слышится смех. Самый настоящий смех, который он с трудом сдерживает. — Значит, «Дискавери». Про птеродактилей. В горах Кавказа. — Он приподнимается на локте и смотрит на меня с таким выражением, что я понимаю: он мне не верит. Ни одному моему слову. — Ляля, иди сюда.

— Не хочу, — вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык. План! План по усыплению бдительности! Куда он опять подевался?!

— Иди. Сюда, — его голос твердеет, и я вижу, как напрягаются мышцы на его шее. Та самая жила, которую я только что хотела поцеловать, пульсирует, и я чувствую, как моё тело предательски реагирует на этот низкий, вибрирующий тон.

Мои ноги сами делают шаг вперёд. Я ненавижу себя за это. Ненавижу свою слабость, своё предательское тело, которое тянется к нему, как горный эдельвейс к солнцу. Ненавижу то, как моё сердце замирает, когда он садится на одеяле и смотрит на меня снизу вверх — но при этом так, словно это он владеет ситуацией, а не я. Хотя, положа руку на сердце, он и владеет.

Полностью. Безраздельно.

— Ты странно ведёшь себя, — говорит он, когда я останавливаюсь в шаге от него. — Для жены моего сына. Которая должна быть послушной и скромной. Ты бьёшь своего свёкра по лицу и врёшь про комаров-птеродактилей.

— Я заботилась о вашем сне, — мой голос звучит жалко даже мне самой. — Любая хорошая невестка заботится о спокойном сне своего... — я запинаюсь, потому что не могу произнести это слово.