Книга Бунтарь, страница 5 – Лена Лето

Черт, как же хреново… Я словно помятая бумага, которую вкладывают в пакет с подарками. Выдавливаю на зубную щетку пасту, включаю воду.

В отражении зеркала за моей спиной вырастает Ёлка. Прислоняется к дверному косяку. Мнется.

— Слушай, Валик, на следующей неделе сорок дней…

В животе мгновенно вспыхивает огненный шар гнева и ударяет в голову — аж картинка перед глазами темнеет. Я выключаю воду. Медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к Ёлке.

— Не понял…. Думаешь, я мог забыть? Или что?

Ёлка замерла, хлопает нарощенными ресницами.

— Валик…

— Пиздец! — обрываю я ее и швыряю зубную щетку в стену. Она звонко отскакивает от плитки и застревает где-то под унитазом. — Так ты… из-за этого? Моя выставка, “я сто лет не отрывалась”. Ты, блядь, просто позвонить не могла?!

— Ты бы не согласился, — бурчит Ёлка.

— Так я и сейчас не согласен! Какого хера вмешиваешься? Ты вообще не моя семья! Каждый раз, когда ты к нам приближаешься, случается какая-то херня. Отвали уже!

— Хватит материться! — орет на меня Ёлка. — Невозможно слушать это дерьмо!

— А ты своего ребенка учи! Чего ко мне присосалась?!

Мы стоим, смотрим друг на друга, тяжело дыша, будто боксеры во время спарринга.

— Я вызову такси, или подкинешь домой? — первой сдается она.

— Подкину, — уже нормальным тоном отвечаю, хотя внутри горит. — Выйди, я в душ.

Стою под холодными струями воды, а внутри жар так и перетекает по венам. Как же меня все достали! И теперь еще и Ёлка. Я никого к себе не подпускал, только ее — потому что, блядь, доверял! Потому что она нормальная, без всех этих загонов. Но нет, и она туда же!

Молча выходим из квартиры. Завожу старенький Гелик. Первая папина машина, и моя первая тоже — ей уже больше двух десятков лет. У Гелика сердце тигра, а урчит, словно кот. Похлопываю по рулю — хороший, поехали.

— Ну ты как? — спрашивает Ёлка, когда мы выруливаем из крохотного двора, где Гелик занимал чуть ли не половину площадки.

Как я?.. Ох, тетя Ёлка, лучше тебе не знать.

— Не злись на него, — тихо говори она. — Твоему отцу сейчас хуже, чем тебе. Он заперся в какой-то хижине, выкрасил ее изнутри в черный и не выходил оттуда три дня. А фанаты превратили место его скорби в арт-объект. Представляешь, каково ему?

— “Приезжай, надо поговорить”, — повторяю вслух слова отца и топлю педаль газа.

Хуже может быть только: “К сожалению, у вас рак”.

“У вашей мамы рак”, — исправляет сознание, и мне хочется вмазаться в руль головой, чтобы заткнуть этого подсказчика.

Паркуюсь у дома. Я не был здесь больше месяца и, если бы не сообщение от отца, долго бы еще не появился.

Белая двухэтажная громадина стоит на горке, возвышается надо мной, как айсберг. Этот дом двадцать два года был моей крепостью, а теперь, несмотря на цвет, он черная дыра, которая засасывает в воспоминания.

Помню, как клал голову ей на колени, и она гладила волосы теплой рукой…

Дергаюсь, словно от плохого сна, и выхожу из машины. Погромче хлопаю дверью, оповещая о своем присутствии, хотя вокруг такая тишина, будто я здесь один живой.

Лика, моя сестра-погодка, сидит за барной стойкой, пьет чай. Сама в черном, чашка черная. Она учится в Англии, сюда приезжает только по особым случаям — таким, как этот.

— Привет, — бросаю ей, вешая куртку на крючок. — Как он? — киваю наверх.