Книга Да гори оно всё..., страница 18 – Маргарита Климова

Её отдышка убивает, как и внешний вид моей ровесницы. Я весь день носилась на каблуках, следила за ногтями, причёской и штукатуркой, одевалась ярко и стильно, массировала морду от морщин. Даже со своими сорока пятью лишними килограммами я была женщиной, для кого-то девушкой, для Жорика Беляшиком, в простонародье бабой, но только не бабкой.

На воспоминание о Жорике и Беляшике не сдерживаюсь и всхлипываю. Как он там без меня? Как Пал Борисыч справляется с документацией? Кто теперь будет обнимать на рекламном билборде Нюркин плюшки? Кому вообще достанется мой рынок? А квартира, дача, счета? Родных у меня не осталось, а о завещание я не озаботилась, не считая свои сорок два преклонным возрастом.

Я снова принудительно затаптываю утопические мысли поглубже и покидаю надоевшие ступени. В спину тяжело дышит Мисти-Имара, подойдя так близко, что иногда обтирается об мои лопатки дойками.

Столовая представляет из себя просторное помещение, обвешенное залихватскими портретами, холодным оружием и трофеями. Этакий музей мужских амбиций и охотничьего азарта. Вдоль стен комоды, застеклённые шкафы с книгами, кресла, деревянные этажерки, а посередине отполированный стол на двенадцать персон. Именно столько стульев окружает добротное изделие плотника. Два из них заняты мужчинами, два гостеприимно выдвинуты для меня и Мисти.

— Приятного всем аппетита, — произношу и сажусь по левую руку от Седорика. Рядом приземляется Мисти, нервно теребя юбку. Уверена, совместная едальня с барином у неё впервые.

— Благословение Валиса этому дому, — тихо шепчет Мисти, и я понимаю, что ляпнула неизвестную здесь фразу. Прикрытые глаза Седорика и ехидная усмешка Льдышечки подтверждают мои выводы.

— Интересное пожелание к застолью, — высверливает во мне дыру ледяной взгляд.

— Маменька всегда говорит так в семейном кругу, — посылаю ему улыбку, а точнее оскаливаюсь. — Я решила, раз мы завтракаем по-семейному, то хорошо бы привнести немного тепла и добра в нашу трапезу.

— И где же вы жили с маменькой? — не отстаёт Ториан, скрепляя пальцы в замок и упираясь на конструкцию подбородком.

О, это совсем легко. Седорик вбивал в мою голову информацию все четыре дня, так что я даже в красках представила всю жизнь Лары за девятнадцать лет.

— В Палатеи, — придвигаю к себе тарелку с глазуньей и куском отварного мяса. — Горная местность, сырость, холод. Тепло лишь от костров, каминов и маминой заботы.

— От отца доброго слова не приходилось ждать? — разглядывает он меня как экзотическую зверушку.

— Папеньке некогда быть добрым, — отпиливаю кусок яичницы и цепляю его на вилку. — Суровые условия не предполагают эмоциональности в семье. Хорошо, если отвесит подзатыльник. Он приравнивался к задушевной беседе.

В памяти всплывает собственный отец. Тот по пьяни не брезговал поднимать руку на маму и на меня. Не знаю, может кто-нибудь и скорбел над его могилой. Мы же с матерью только выдохнули. Пусть скажет спасибо, что не пустились в пляс на похоронах.

— Вы его боялись? — продолжает топить меня Льдышечка, наверное, считав моё выражение с лица.

Но за сорок с лихом лет я хорошо научилась играть. То пожарные, то трудовая инспекция, то нелегальных мигрантов отлавливают, то сотрудник санэпидемстанции. Где слезу́ пустишь, где каблук подвернёшь, падая в объятия, где конверт из лифчика вытащишь, а кому-то и подмахнёшь.