Книга Да гори оно всё..., страница 13 – Маргарита Климова

— Варговы копыта! — вырывается у Седорика одновременно со столпом пламени, что тут же набрасывается на группу деревьев, окружённую кустами. Сразу становится светлее и снаружи, и внутри от пляшущих язычков по второй руке. — Тормози! — бахает в стену кулаком извозчику, но тот уже и сам натягивает поводья.

И если Седерик и не наложил в штаны от ужаса, то о Мисти и о себе я такого сказать не могу, потому что в салоне ощутимо воняет страхом.

Экипаж ещё не успевает полностью остановиться, а мой названный дядюшка выталкивает меня из него. Чем? Буду думать, что рукой, но кажется, на ткани моего серого платья остался отпечаток его здоровых сапог не первой свежести. Почти на той же части, что стала квадратной от тряски на твёрдом сиденье.

В общем, пока я лечу рыбкой вперёд с полыхающими конечностями, пламенем опаляет жухлую траву по обочине, берёзовую рощу в стороне и огромный ствол дуба, что не один десяток лет подпирает объёмной кроной небо. Небо, кстати, красиво озаряется «северным сиянием» от фаер-шоу.

И вот тут колючие мысли о несправедливости к женщинам в этом зачуханном мирке, где полностью отсутствует бытовая цивилизация, замещаются паникой, что сейчас я спалю здесь всё нахрен. И внутри будто ошпаривает ледяной водой, а зараза, что подселилась ко мне, с шипением затихает и впитывается в кожу, словно иномирные паразиты.

— Твою мать! — сплёвываю набившуюся в рот во время полёта дорожную пыль, перекатываясь на попу и подтягивая к груди острые коленки. — Можно эту дрянь как-то выдрать из моего тела?

Не хочу я уживаться с ней и учиться усмирять. Хватит с меня и этого мира, и этого чужого тела, и неизвестности впереди. Господь, верни мне мои запасики, моего Жорика, мой рынок и моего подкопчённого Аль-Али.

— Дааа, — тянет Седорик и присаживается рядом.

От трещащей в оранжевом пламени древесины пышет на нас жар, и если закрыть глаза, то можно представить, что мы в походе и расселись вокруг костра. Не хватает только гитары, голосистого завывания пьяненькой компании и запаха обугленного хлеба. Чёрного, потому что белый хлеб Мохамад Махмудович запретил жрать.

— И чего тебя так разозлило или возбудило? — лениво осматривает стихийные повреждения природных ресурсов Седорик. — Хорошо горит. Душевно.

Достаёт из кармана мешочек с табаком, проходится языком по самокрутке и делает то, что приводит меня в восторг — с лёгким щелчком выуживает маленький огонёк из пальца и прикуривает сигарету, активно причмокивая губами.

— В семь лет я поджёг коровник на ферме, когда соседский мальчишка сломал мою игрушку, — задумчиво пускает в прогретый воздух цепочку колец, а следом полупрозрачную стрелу. — Мгновенно выгорело всё поголовье, и зимой от голода вымерло четверть деревни. Еды было мало, особенно у крестьян, а налоги, ушедшие в королевскую казну, не позволили отцу закупить не хватающей провизии. И вроде, я не виноват. Всего лишь первый всплеск и неумение справиться, но вонь горящей плоти и погребальных костров навсегда оставили свой отпечаток. А в шестнадцать я чуть не спалил деревенскую шлюшку. Хорошо, что валялись мы в поле, а не в замкнутом помещение. Она отделалась ожогами на заднице и ляжках. Правда, трава на выгоревшем поле два года потом не росла.

— И в какую группу по силе вас определили? — машинально задаю глупый вопрос, шокированная его рассказом. — Военное подразделение, батарейка, бытовая зажигалка?