Книга Цвет Драконьей луны, страница 106 – Ксения Анвиль

Она не могла заплакать. Веки горели, как воспалённые, но слёзы не прорывались наружу, разрывая грудную клетку изнутри. Горе казалось таким сильным, что его нельзя было выпустить, избыть из себя. Клэр подняла взгляд к небу, такому же безмятежному, каким оно было и за несколько минут до этого. Ему не было никакого дела до того, что происходит под его сводами. Как и мортамерам не было никакой разницы, кого умерщвлять. «Несправедливо, несправедливо» — повторяла ведьма про себя снова и снова, сжимая руки в кулаки, царапая ногтями ладони.

Между ней и её родителями давно не было ни любви, ни привязанности. Своё детство Клэр считала торчащей из раны наружу костью, которую так никто и не смог вправить. Все письма, что матушка присылала ей в цитадель, она сжигала: там не было ни единого тёплого слова, ни намека на раскаяние. От отца же она не получила ничего, кроме проклятий перед тем, как она отправилась в цитадель, у стен которой её и подобрал мастер Арвинг.

Иногда Клэр казалось, что все давние побои, каждый нанесённый синяк вновь наливался кровью, расцветая на её спине, руках, бёдрах. Тогда она шла в купальню и тёрла себя, пока кожа не начинала гореть. Именно родительская одержимая вера в бога Солиса стала той поворотной точкой, с которой Клэр так легко приняла решение рискнуть собственным разумом и стать жрицей Ноктис. Именно их готовность принести в жертву даже собственную дочь подтолкнула её к этому выбору.

Но всё-таки она знала: они живы. Какими бы ужасными, отвратительными ни были их поступки, они продолжали дышать, чем-то заниматься, существовать где-то вдали. Клэр понимала, что никогда к ним не вернется, никогда не обнимет их, не припадёт к материнской груди и не опустит голову на отцовское плечо. Но так, на расстоянии, за тысячи миль, они могли воплощать собой семью, которой у неё никогда не было. Так она могла воображать себе другую историю, которая могла бы случиться. Родители были подтверждением того, что она всё-таки чья-то, чей-то ребёнок. А теперь мир рухнул. Она у себя одна.

Это тот род одиночества, который ни с кем не разделить. От него хотелось выть, протяжно и дико. И всё же слезы застревали в глотке, отзываясь лишь дёрганым, прерывистым частым вдохом.

— Ох, милая… Мне очень жаль, — тихо произнесла Марша и обняла подругу. Клэр прижалась к ней в ответ, уткнувшись куда-то в копну рыжих волос. Так хотелось просто взять и разреветься, совсем как маленькой, выпрашивая сочувствия, чтобы все бросились унять боль, но она жгла, жгла нестерпимо, и от неё некуда было деться. Шиайха по-кошачьи прижался чешуйчатой мордой к боку ведьмы.

— Я справлюсь, — отстранившись, прошептала Клэр, — мы ведь даже не были близки. Никогда не были. — она убеждала сама себя, что эта потеря случилась уже давно, много лет назад, но она никогда не виделась такой неизбежно окончательной, точно неумолимый высокий обрыв со скалами внизу, в который она уже сорвалась.

Наконец солёные капли покатились из её глаз. Чем больше она думала о том, что теперь действительно придется всё отпустить, тем больше в ней кипело и требовало выхода горе. Родного села, где её так невзлюбили, больше не было. Не было матери и отца. Не осталось какой-то большой, существенной части её самой.