Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 24 – Аурика Рейн

И ещё кое-что.

Поднимаю руку. В лунном свете она блестит. Кожа покрыта чем-то мелким, сыпучим, холодным. Серебряная пыль. Тонкая, невесомая, как пудра, как пыльца цветка, которого не существует. Она на руках, на лице, на шее, на рубашке, на подушке, на простыне. Везде. Я провожу пальцем по предплечью, и пыль собирается в серебристую дорожку, мерцающую в луном свете.

Сажусь. Смотрю на свои руки. Они дрожат и блестят, как будто кто-то обсыпал меня измельчённым лунным золотом.

Медальон выкатился из-под подушки и лежит на простыне, раскрытый. Осколок камня внутри уже не чёрный. Он светится. Тускло, еле заметно, как уголёк под слоем золы, но светится, и свет его того же оттенка, что пыль на моей коже. Серебро.

Встаю. Ноги держат плохо, колени подгибаются, и я хватаюсь за спинку кровати. Подхожу к кувшину на столе, наливаю воды в миску. Вода холодная, она успокаивает пальцы. Наклоняюсь и смотрю на своё отражение.

Серебряная пыль на лице, на бровях, в волосах, которые отливают синим даже в темноте, ярче обычного, гораздо ярче. И глаза. Мои глаза, серо-голубые, обычные мои глаза, но в глубине зрачков, на самом дне, мерцает что-то. Серебро. Или золото. Или и то и другое, я не могу разобрать, свет слишком слабый, и отражение дрожит от моего дыхания.

Стою так долго. Минуту, может две. Вода в миске колышется, и пыль на моих ресницах ловит лунный свет и возвращает его обратно.

Потом чувствую жжение. Не на запястье, не метка. Выше. Между лопатками. Справа. Там, где родимое пятно в форме спирали, о котором спрашивала настоятельница и на которое не стала ждать ответа.

Жжение нарастает, медленно, настойчиво, как будто кто-то изнутри прижимает раскалённую монету к моей коже. Не больно но ощутимо, и тепло от него расходится по спине, по рёбрам, по позвоночнику вниз и вверх одновременно.

Словно что-то проступает сквозь кожу. Словно что-то, что спало внутри меня двадцать два года, потягивается, расправляет затёкшие члены и открывает глаза.

За окном, далеко в горах, раздаётся вой. Тот самый, ночной. Низкий, гулкий, от которого дрожат стены. Но сейчас он звучит иначе. Не страшно, скорее – знакомо.

Как приветствие.

Утром в саду Силен стоит у священного розового куста. Он смотрит на меня, и его лицо неожиданно меняется.

Он шепчет, почти беззвучно, одними губами:

— Она просыпается.

Полнолуние через четыре дня.

Я знаю это по полоске лунного света на стене кельи: каждую ночь она шире на палец, каждую ночь чуть ярче. Луна в горах живёт иначе, чем в столице. В Аравонне она тусклая, размытая дымом из тысячи труб, здесь – резкая, чистая, как монета, выкованная только что. Через четыре ночи будет полная.

Через четыре ночи я открою шкатулку.

Я хожу с этим знанием, как с горячим углём в кармане. На утренней молитве, на коленях, на холодном полу часовни, я думаю о шкатулке. На завтраке, разламывая хлеб, я думаю о шкатулке. В саду, копая мёрзлую землю под яблоней, которую Силен приказал укрыть до зимы, я думаю о шкатулке.

Тело помнит её вес. Маленькая, деревянная, с потемневшей латунной застёжкой. Я подержала её один раз в той тайной комнате, четыре ночи назад. Прижала к щеке. Она пахла зимними розами, как письмо, как медальон, как всё, что осталось от матери. И была тяжёлой, тяжелее, чем должна быть деревянная коробочка размером с ладонь. Внутри что-то небольшое и плотное, что я не могла разобрать на ощупь.