Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 4 – Инесса Голд

На противоположной стороне улицы, в глубокой тени обшарпанного здания, стоял лакированный экипаж. Темный, массивный, запряженный парой вороных лошадей - он выглядел чужеродным в этом нищем районе. Стекло на дверце было наполовину опущено. Из темноты салона за мной, не отрываясь, наблюдали глаза. Холодные, пронзительные, пугающе умные. В них не было ни шока, ни отвращения - только расчетливый, хирургический интерес хищника, обнаружившего нетипичную добычу.

Человек внутри не шелохнулся. Он не стал выходить или подзывать меня. Он лишь сделал неуловимый, короткий жест рукой, затянутой в черную кожаную перчатку. Двое крепких мужчин в неприметных серых пальто, до этого сливавшихся с толпой, бесшумно отделились от стены и двинулись следом за нами.

Я криво усмехнулась, чувствуя вкус собственной крови на разбитой губе. Моя прошлая жизнь осталась в искореженном металле на обледенелой трассе. А здесь и сейчас мне предстояло просто выжить. Желательно - не на каторге.

— Шевели ногами, - буркнул городовой, подталкивая меня в спину.

Мы зашагали прочь от места моего импровизированного триумфа, прямо навстречу людям в серых пальто.

Глава 2

Хуже всего - переохлаждение. Температура тела стремительно падает, когда на тебе несколько килограммов мокрой, измазанной в уличной грязи шерсти.

Городовой Архип все-таки доволок меня до полицейского участка и швырнул в «холодную» до выяснения обстоятельств. Каменная скамья в камере тут же начала вытягивать из меня последние остатки тепла. Адреналин, бурливший в крови во время уличных родов, окончательно сошел на нет. Теперь тело по-настоящему осознавало нанесенный ему ущерб. Содранная о брусчатку кожа на коленях пульсировала тупой, тягучей болью. Нижняя губа распухла, во рту стоял стойкий привкус железа. Моя собственная нижняя сорочка, от которой я час назад зубами оторвала лоскут для перевязки пуповины, жалко липла к бедрам и больше не спасала от сквозняков. А жесткий, архаичный корсет со стальными пластинами не давал сделать полноценный, глубокий вдох, чтобы хоть как-то разогнать кровь.

Я прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь, и в этот момент меня накрыло.

Внедрение чужой памяти происходило без всякой мистики, просто как внезапно открывшийся, пыльный архив в моей собственной голове. Обрывки жизни прежней владелицы тела вспыхивали перед внутренним взором с пугающей четкостью. Я ставила диагноз своему новому «я» - и картина вырисовывалась паршивая.

Зоя Покудова отнюдь не была невинной овечкой, несправедливо затравленной злой толпой. Мой профессиональный, врачебный мозг с холодным отвращением фиксировал воспоминания о том, как эти самые руки, сейчас покрытые засохшей чужой кровью, еще недавно варили ядовитые отвары из спорыньи. Зоя прекрасно знала тонкую грань дозировки между избавлением от нежелательной беременности и мучительной смертью пациентки от кровотечения. Всплывали образы пересчета тусклых монет, спрятанных под половицей кривобокой печи. Всплывали обрывки зашифрованных писем, с помощью которых она шантажировала кого-то из столичной знати, вытягивая деньги за молчание.

Но самым мерзким оказалось физиологическое наследие. Где-то на периферии сознания, под кожей, зудело сосущее, липкое желание. Фантомная жажда опиумной настойки. Прошлая Зоя сидела на наркотиках, глуша страх и грязь своей никчемной жизни.