Книга Опрокинутый в жизнь, страница 64 – Алексей Небоходов

— Компания из «Маяка», — сказал Протасов, постукивая ручкой по каждому имени. — Третьякова жила в их доме, квартира на первом этаже, — голос звучал ровно, но кадык дёрнулся, когда палец остановился на имени Сергея — приятеля, с которым ещё неделю назад пил пиво после смены. — С Никитиной все пересекались либо в больнице, либо в «Маяке» по воскресеньям. Петя вообще ходил у неё в любимчиках в неврологии.

Сомов провёл пальцем по именам. Взгляд, обычно рассеянный и сонный, сделался острым и цепким.

— Четверо мужчин, пять женщин, — произнёс он, задерживаясь взглядом на каждом имени. — Убийца среди них.

Протасов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Одно дело — абстрактный преступник, которого нужно найти. И совсем другое — конкретный человек с именем, лицом, историей, который ходит по тем же улицам и дышит тем же воздухом, что и ты.

— Только не обманывайтесь внешностью, — продолжил Александр Матвеевич, продолжая изучать список и покачивая головой. — В Тамбове я вёл дело маньяка — худой, узкоплечий, в очках, типичный библиотекарь. А пальцы… — он сжал ладонь в воздухе, — сильные, жёсткие. Брал за горло — жертва и вздохнуть не успевала. Так что ищите не мышцы, а руки. И взгляд, которому верят.

Протасов молчал. Перед ним проплывали лица — не безликие фамилии из списка, а живые люди, которых он знал годами. Сергей с его постоянной полуулыбкой и тяжёлой ладонью на плече Пети. Дима, вечно пахнущий машинным маслом и пивом. Ваня, балагур с бесконечными байками. Коля, тихий, почти незаметный, но всегда что-то подмечающий.

— Я их всех с детства знаю, — тихо сказал Протасов, и эти слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Кого-то учил плавать, с кем-то гонял мяч на пляже. Не могу представить, что кто-то из них…

Он не закончил.

— Самый жуткий маньяк, которого я когда-либо брал, — сказал Сомов, отходя от окна и возвращаясь к столу, — на выходных помогал матери в саду. Розы сажал. Она до самого конца считала его золотым мальчиком. «Мой Вася не мог этого сделать», — твердила на суде, хотя улики были железные. Люди не одномерны, Виктор Николаевич. Даже самые близкие умеют прятать тёмное нутро.

Следователь подошёл к Протасову и положил перед ним на стол конфету в прозрачной обёртке — простой жест, почти детский, но было в нём что-то очень человеческое.

— На, тебе одному тяжело, — сказал Сомов без всякого пафоса. И от этой простоты у Протасова что-то дрогнуло внутри — горечь пополам с благодарностью.

Он молча взял конфету и положил рядом с листком, где девять имён ждали своего часа. Один из них окажется убийцей, и Протасов знал, что не успокоится, пока не выяснит кто.

Взгляд Сомова скользил по именам, нигде не задерживаясь надолго, но и не пропуская ни одного. Палец замер над одной из фамилий, постучал по бумаге кончиком ногтя.

— А вот этот? — спросил Александр Матвеевич, чуть склонив голову набок. — Пётр Алексеев. Что вы о нём скажете?

Протасов вздохнул.

— Петя, — имя прозвучало почти нежно, и в нём оказалось больше информации, чем в целом досье. — Синдром Дауна.

Лицо Сомова мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, морщины у рта обозначились резче, даже леденец во рту замер.

— Вот как, — сказал он после паузы, и слова прозвучали уже иначе — тревожно, настороженно. — Будь с ним осторожен, Виктор Николаевич. На допрос не таскай — сломается.