Книга Художник, страница 21 – Джек Тодд

Ничего обо мне не зная, она назвала голос в голове моим именем. И пошла дальше, когда начала называть его иначе. До чего же приятно. Наша связь зародилась даже раньше, чем я сам начал ее выстраивать.

— Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? – Ее голос срывается на хриплый беспомощный шепот. Удивительно, она не пытается сквернословить и не просит меня заткнуться. – Кроме тебя понять меня некому.

Сегодня – как и всегда – у нас есть всего тридцать минут, и за это время мне нужно прочесть ее от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.

Не верю, что девчонка сломалась так быстро. Хотя, если подумать, время самое подходящее, я торчу в тюрьме уже почти четыре года. Осталось всего каких-то несколько месяцев до идеальной даты.

— Ты сегодня невероятно разговорчива. – Тон голоса у меня вкрадчивый и мягкий, я все еще смотрю ей в глаза и не позволяю отвлечься. Она и не пытается. Умница. – Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.

Мои слова невозможно понять неправильно, и ее серые глаза расширяются от испуга. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на ее лице, сегодня они сверкают. Для меня – сильнее обычного. Так, словно мелкие искры вот-вот обернутся пожаром до самых небес.

Кроваво-красным или темно-бордовым, если ей повезет. Я задумчиво облизываю губы.

— Нет. – Она все-таки разочаровывает меня, но что-то в ее жестах, в дерганной мимике не так. И я начинаю понимать, что именно. – Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.

Все-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю тяге к искусству. Я наблюдал ее в ней годами, подстегивал и провоцировал зачастую однообразными беседами и забрался так глубоко в голову девчонки, что она не смогла больше сопротивляться.

Губы сами собой искривляются в довольной улыбке, первой искренней улыбке в стенах тюрьмы. Всего четыре года, и девчонка принадлежит мне.

— Тебе понравилось, правда? – Я облокачиваюсь на деревянную столешницу и наклоняюсь ближе к перегородке – так близко, что та на короткое мгновение запотевает от горячего дыхания. Почти шепчу: – Даже если ты хочешь доказать себе обратное – тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?

Мы ведем беседу на грани фола: любое неверно сказанное слово охранники сочтут угрозой, несмотря на то что девчонке уже восемнадцать. У нас ни единого шанса говорить прямо. Но кто запретит нам обсуждать представления? Возможно, куда более артистичные, чем те, что ставят в именитых театрах Лос-Анджелеса и Нью-Йорка.

В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее – во всех возможных оттенках красного. Иногда жаль, что кровь не может предоставить нам другую палитру.

— Нет. – Она продолжает отрицать очевидное, придвигается все ближе и ближе в попытках заглянуть мне в глаза сквозь укрепленный прозрачный кусок пластика. Ее глаза горят. – Мне не понравилось. Я не… не…

Кажется, девчонка вот-вот расплачется, но вместо этого она с силой ударяет кулаком по столешнице. Грохот привлекает внимание стоящего неподалеку офицера – тот хмурится и недовольно поглядывает в нашу сторону. За эти годы многие привыкли к ее нестабильному поведению. Сколько раз она кричала на меня? Сколько раз пыталась разбить трубку? Я быстро перестал считать. Офицер, очевидно, тоже.