Книга Художник, страница 122 – Джек Тодд

— Я достойна стать твоим шедевром? – Она дрожит, но не от страха.

— Ты, дорогая, – главная работа всей моей жизни. – Я разрываю наше странное объятие и встречаюсь с ней взглядом. – И ты станешь настоящим шедевром.

Кажется, в один момент в ее глазах застывают слезы. Я не успеваю рассмотреть, замечаю лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется обратно ко мне и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но я позволяю ей и его. Она первая и последняя моя работа, способная диктовать свои правила.

— Я так люблю тебя, Мастер. – Аманда судорожно обхватывает меня за плечи и прерывисто, сбивчиво шепчет. Нервничает.

— Я знаю. – Одним движением я заставляю ее принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. – Ты не могла меня не полюбить.

Моя работа с ней – тщательная и продуманная до мелочей. Я знал, когда и что стоило сказать, чтобы заставить ее медленно сойти с ума, потерять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах ее души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и я прекрасно справился.

Короткие неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Мне хочется подарить Аманде несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится: ее стоны не имеют ничего общего с болезненными.

Цветы распускаются на бледной коже один за другим: под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает.

— После этого, – выдыхает она, хватая меня за запястье, – ты забудешь обо мне?

— Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили. – Мне приходится зафиксировать ее руки креплениями, а следом застегнуть их еще и на лодыжках. – Навсегда.

Еще немного, и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнет непроизвольно брыкаться и попытается смазать идеальные линии. Сегодня я не могу позволить себе ошибиться.

Стек в руках сменяется скальпелем. Один надрез за другим лезвие рассекает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается меньше дюйма, в нос бьет резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, Аманда – совершенная – заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит, и ее крики меня едва не оглушают. Громче. Хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет мою работу. Еще громче. Дерганные движения ее тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то я работал с холстами безо всяких препаратов: их неловкие движения хотелось прервать одним ударом, голоса – заглушить музыкой, от полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец не станут красивее. Сегодня музыка – это ее пронзительные крики, а красота – ее уже сейчас полные восторга глаза.

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Тело Аманды продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она еще держится и дышит.