Книга Художник, страница 120 – Джек Тодд

Таких уродливых, грязных холстов в моей жизни уже не будет.

В сумочке назойливо вибрирует телефон.

— Доброе утро, Мастер, – едва не мурлычу в трубку я. Внутри поднимается странная волна благодарности – никогда мне не справиться с отцом, если бы не Мастер и его дисциплина.

— Развлекаешься, дорогая? – Его голос звучит спокойно, но я-то знаю, что этот размеренный и тягучий тон ни к чему хорошему обычно не приводит. Дышать становится тяжелее. – Не люблю портить веселье, но ты нарушила правила.

У Мастера правил так много, что о них можно написать несколько книг, однако я не могу вспомнить ни единого, нарушенного сегодня или в последние несколько дней. Брови по привычке сходятся к переносице.

— Какие? Те, которые ты только что придумал? – усмехаюсь я и останавливаюсь у ближайшего к моргу кафе. Идти дальше, болтая по телефону, слишком уж неудобно. – Если так, то изволь пройти вместе с ними к черту или еще куда подальше. О правилах, Мастер, нужно предупреждать заранее.

На том конце провода слышится приглушенный грохот и шорох одежды. Кажется, где-то там звучат еще и шаги, но уточнить я не успеваю. Мастер вешает трубку, так и не ответив на вопрос.

Дверь кафе со звоном и грохотом хлопает. Там наверняка висит колокольчик, вроде тех, которые раздражают одним своим существованием.

— Мразь, – закатываю глаза я, убирая телефон в сумочку.

— Следи за языком, дорогая.

Что? Разворачиваюсь я резко, и мир перед глазами на мгновение расплывается. Понятия не имею, почему Мастер здесь и как давно за мной наблюдает. Его глаз сегодня не видно – он спрятал их за круглыми солнцезащитными очками, – а его ухмылка может означать сразу с десяток самых разных вещей. Невольно я скольжу взглядом по длинным растрепанным волосам и наглухо застегнутому удлиненному пиджаку с высоким воротником. Он до странного хорошо сочетается с моим платьем. Глупо, но мы будто созданы друг для друга.

— Сегодня у тебя было всего два правила. – Мастер наклоняется ко мне и ласково касается пальцами волос. Его шелестящий голос звучит не хуже, чем у змея-искусителя, вот только искушать он даже не пытается. Таким голосом он говорит лишь тогда, когда собирается наказать. – Ничем себя не выдать и не прикасаться к другим людям. Как ты думаешь, с каким из них ты не справилась?

Мастер распускает ленту в моих волосах, а я дрожу, вспоминая, как Джерард Блейк обнимал меня у ворот морга на прощание, и нервно сглатываю. Он не спрашивал разрешения, наверное, считал этот жест проявлением доброты и сочувствия, почти отеческой заботы. Мне нужно было уклониться от его объятий, но я слишком глубоко вжилась в роль убитой горем дочери и совсем забыла об этом.

Мурашки волной пробегают вдоль позвоночника, когда я чувствую прикосновение к ошейнику: Мастер оттягивает его, забираясь пальцами под ворот платья.

Я ошиблась, а он никогда не прощает ошибок.

— Прости, Мастер. – Мой шепот едва слышен за уличным гомоном.

— Ты же знаешь, пустых слов недостаточно, дорогая. – А его шепот звучит подобно грому.

Хочется сделать шаг вперед, но не получается: Мастер крепко держит меня за ошейник, стоит дернуться лишний раз, и я попросту задохнусь.

— Я терпеть не могу, когда кто-то касается моих инструментов без разрешения. – Никогда еще не слышала у него таких интонаций. Неужели ты ревнуешь, Мастер? Неужели хочешь, чтобы я принадлежала только тебе, даже когда просто играю? Дрожь усиливается, но мне совсем не страшно: я готова принять любое наказание. Мне хочется искупить вину. – Пойдем, иначе кто-нибудь поймет нас с тобой превратно. А ты ведь не хочешь, чтобы я разозлился еще сильнее, правда?