Книга Застенец 4, страница 111 – Дмитрий Билик

В его голосе звучала могучая решимость, переплетенная с повиновением Полимарху. Причем, повиновением искренним. В отличие от людей, тошкены чувствовали слабость — именно тогда они и бросали вызов на поединок, но вместе с тем осознавали и силу. Наверное, в том числе поэтому за весь этот год не возникло ни единой попытки мятежа.

Рев Старшего пронесся утробным завыванием для еще живых, с опаской схоронившихся за барьером. Нам он казался возбужденным криком, полным решимости и желания растерзать каждого, кто встанет на пути. Им — заунывной панихидой, полной безысходности и неотвратимости.

От барьера отделились три фигуры и медленно двинулись нам навстречу. Наверное, впервые за весь проведенный в скитаниях год я улыбнулся. А после отправился к Триаде. Хотя понимал, ничего нового или ценного они не скажут.

Со времени нашей последней встречи Старик сдал окончательно. Как бы ни был он просветлен, в чем я, впрочем, довольно серьезно сомневался, именно теперь оболочка максимально сильно тянула его к земле. Думаю, если бы не я, он не протянул бы и трех месяцев.

— Сирдар, — проскрипел он, с трудом шамкая сухими губами. Помолчал немного — Полимарх. Я все ждал, когда же ты придешь.

За его плечами виднелась знакомые Сирдары. Первый — Хорек, который будто бы стал еще меньше и суше. Второй — старый помощник самого Старика, тот чернокожий Шаби, встретивший меня на острове одним из первых. Да, я ему даже прозвище дал — Мрак.

— Не хотел посещать ваше замечательное место дважды. Решил подождать до Исшествия.

— Ты же понимаешь, что мы будем сопротивляться? — спросил глава Триады.

— Ты же понимаешь, что это бесполезно?

С него первого я и начал. Ухватил в Потоке так сильно, как только мог, и вместе с ним нырнул на такую глубину, которую старик лишь и мог представлять. Нас окружала великая тьма и лишь два существа освещали все вокруг. Я и Старик.

Со времен последней встречи я не стал сильнее или могущественнее. Лишь много опытнее. Мне даже пришло понимание, что все это я мог провернуть тогда, в день Исшествия, когда встретился с Алом. Если бы искренне верил в свои силы. Впрочем, вот еще что я понял окончательно — нельзя жалеть о содеянном. Его не в силах вернуть даже многие Гуанги.

— Даже если ты сможешь выплыть наружу, то в Потоке и останешься, — сказал я. — Твою оболочку растерзают, как оболочку каждого Идущего по Пути, как тела всех Гуангов, запертых на острове.

— Мне не выбраться, — успокоил меня Старик. — За все это время, пока ты отсутствовал, я ждал. И думал. И все не мог понять. Неужели это мы породили тебя? Из-за нас ты стал таким, какой есть? Ведь тобой теперь движет месть.

Я рассмеялся. Только смех мой не нес радости, скорее — сожаление и скорбь. За время, проведенное среди тошкенов, я почти разучился смеяться.

— Вот из-за этого ты и не стал Гуангом. Из-за этого не можешь пройти через лабиринт. Ты смотришь на вещи, но не видишь их сути. И путаешь одно с другим. Мной движет не месть, а возмездие.

— Возмездие? — удивился Старик.

— Да. Потому что есть вещи страшнее, чем убийства, грабежи и человеческие страдания. Не всегда они совершаются ужасными людьми. Однако существует то, что намного страшнее всего этого. Равнодушие.

Старик смотрел на меня, и его эфемерные губы дрожали в Потоке. Не уверен, что он до конца меня понял. Поэтому я решил продолжить.