Книга Имперский сыщик. Дело о тайном культе, страница 72 – Дмитрий Билик

Оступившись, охнул козлоногий, хватанул ртом воздух — единственное, за что мог уцепиться, — и полетел. Правильно говорят: чем больше шкап (причем ежели еще высокий, из добротного дерева да с тремя полками), тем громче падает. И тут вышло именно так. Откуда только взялось в руках столько силы? Непонятно. Но полетел аховмедец, не воспарил, разумеется, а скорее, как жирный гусь, в испуге растопырил конечности и плюхнулся на мостовую.

Хрустнула спина, ударившись о булыжники; вырвался стон из могучей груди. А Мих уже рядом. Выписал оглашенному на орехи, всего-то отвесив простую пощечину. Впрочем, получилось так, что даже заболела рука. Да и звук вышел сильный, сочный, будто со всего размаху меч поцеловал щит. Хотел орчук еще добавить, да аховмедец закатил уже глаза, забился в судорогах и стал убывать телом. По чуть-чуть, пока не принял обычное состояние.

Лежит голый козлоногий в лохмотьях. Нога подранена, только следы на ней крохотные, точно кто-то потыкал стальным прутом. Рядом почти полностью вывороченный фонарь, осколки от побитых стекол, в самом удручающем состоянии две стены домов и разбитая мостовая — знатно потоптался тут своими копытами. А Мих стоит до сих пор разгоряченный: бурлит кровь, вздулись буграми мышцы, просит выхода наружу сила. Тут как раз его и тронули за плечо.

Уже стал он разворачиваться для удара, но услышал голос. Мало того что знакомый, так еще и говоривший на смутно понятном языке:

— Дииш ара.

И ушла вся злость из орчука, будто опала на землю листьями по осени. Налились свинцовой тяжестью руки, возвратились в голову лишние мысли. И понял он, что вернулся. В первую очередь по тому, что никуда не делась теснота сапог.

Поворотился орчук на месте: так и есть. Вот он, Михайло Бурдюков. А вся та звериная ярость, что была только что внутри, — эхо чужих голосов.

Огляделся. Стоит перед ним титулярный советник. Взгляд встревоженный, опасливый. Точнее — был, пока не встретился Витольд Львович с орчуком глазами. Тут уже облегченно выдохнул Мих.

— Не говорили вы, господин, что речуете на ордынском.

— Не сильно трудный язык. Славийский, говорят, намного сложнее.

— Выучили в ссылке? — догадался Мих.

Меркулов кивнул. А потом внимательно посмотрел на орчука:

— А ты не говорил, что берсеркер.

— Да что вы, какой берсеркер, — заволновался орчук. — По маменькиной линии да, были у нас берсеркеры. Но не передается то через женщину.

— Доводилось мне, Мих, видеть берсеркеров. Не самое приятное зрелище, безумные воины. Их даже ордынцы боятся. Сам знаешь, далеко не каждый орк становится берсеркером. К тому должна быть предрасположенность. Но ты берсеркер, в этом нет сомнений. Видел я, как ты перекинул аховмедца, точно он пушинка. Но вместе с тем не было в тебе жестокости. После ты не набросился на него, чтобы разорвать на части. Удивительно.

— В детстве случались у меня припадки, — признался орчук. — Тогда папенька и научил справляться с ними. Как он говорил, пережидать. Надобно думать о спокойном, приятном. А после припадки сошли на нет — благодаря смирению.

— Хм, первый случай применения концентрации берсеркера, — задумчиво пробормотал Меркулов. — Мы обязательно обо всем этом побеседуем подробно, но не сейчас. Пока же об орочьем даре никому, ясно?