Книга СССР: вернуться в детство 3, страница 118 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Из поросят в рядах предлагали ещё бодрых представителей крупной белой, но я её как-то не очень хотела. Сало у этой породы толстенное, аж до десяти сантиметров может быть, а мне как-то больше хотелось мяса. Вовка, между прочим, недавно обустроил нормальную постоянную коптильню и обещал коптить прям в промышленных масштабах, но я сильно опасалась, что столько сала местный рынок всё же не поглотит. Может, зря? В отсутствие хорошего мяса сало шло довольно-таки на ура.

С другой стороны, мы за этот год запланировали выйти на режим максимальной загрузки двух корпусов наших свинарников. В одном — маточное отделение, как раз рассчитанное на две породы, в другом — откормочные большие загоны. Так что особо и подселять эту белую при всём желании было некуда.

Мигрируя вдоль и поперёк рядов и уже поглядывая на часы, мы внезапно натолкнулись на машину магазина «Семена». Рядом стояли столы, с которых шла бойкая торговля пакетиками, а с машины угрюмый дядька продавал развешанные по десять килограмм мешочки картошки. Ветер шевелил уголки листочков, пришпиленных к распахнутой створке задней двери фургона, с описаниями четырёх предлагающихся сортов. Народ к машине тоже подходил, но очереди особой не было — всё-таки двадцать пятое мая, мы хоть и Сибирь, в прошлые выходные почти все отсадились уже. У нас, однако, осталась пара-тройка резервных гряд, а остатки смело можно родне раздать по несколько клубней, пусть тоже экспериментируют.

— Адретту ты вроде не любила? — полуутвердительно спросил Вова.

— Есть такая буква. Ползучая она. Но если в высоких грядах посадить — никуда дальше стенок не уползёт. И учитывай, что здесь она ещё довольно молодая, сорт не успел состариться.

— Ну, логично. А невский не хочешь? Из всех самый суперновый, в восемьдесят втором году сорт зарегистрирован.

— Ой, нет! Садили мы его. Я рассыпчатую картошку люблю, крахмалистую. А невский этот — мыло мылом. Только что в супе не разваливается. Не мой вариант вообще. Волжский давай попробуем?

— А хибинский ранний не хочешь?

— Да я все хочу, кроме невского. Башляй давай, да пойдём к машине, время-то, кажись, подходит?

Жигуль наш был нагружен и обвешан всяким (и я порадовалась, что кур не представилась возможность купить прямо сейчас — куда бы мы их грузили?). В машине с выражением вселенского смирения сидел Женя. Один.

— А где мама? — спросила я, пока Вова пристраивал мешочки с картошкой в ноги заднего сиденья.

— А ты как думаешь — где? — усмехнулся Женя. — Семена смотрит.

— Главное, чтоб она не вздумала с этими семенами на даче показываться! Ты уж проведи-ка с ней воспитательную беседу.

— Чё, пошли, наверно, деда ждать? — предложил Вова. — Скоро уж подъехать должен.

И пошли мы — не сильно быстро, потому как глаз цеплялся то за одно, то за другое…

Я НЕМНОЖКО ПРЕПИРАЮСЬ И ДР.

Дед Петя подъехал где-то без десяти двенадцать. Наташка, на удивление, сидела не в коляске, а на заднем сиденье, и по мере приближения мотоцикла я поняла, почему. К коляске был, что называется, принайтован велосипед. А в самой коляске — рюкзачок и сумка с Наташкиным барахлишком — примерно в таком же формате, как дети в пионерлагерь ездят.

— Это хорошо, что гармониста с нами сегодня нет, — сказала я, когда мотоцикл встал рядом с уже нагруженным жигулёнком, и мы заценили масштаб трагедии.