Книга Кровь хрустального цветка, страница 90 – Сара А. Паркер

Я не хочу укрывать свое тело. Я хочу его обнажить.

Уничтожить.

Собственные пальцы представляются мне длинными, безжалостными когтями. Я рву ими ткань, открывая порозовевший мягкий живот – непорочную кожу, которую я хлещу и полосую в безудержном гневе. Потому что я так больше не могу.

С меня хватит.

Этот гон вскипятил меня до состояния комка бесстыдного желания, и я должна подавить это чувство. Чтобы оно умерло, и я снова стала самой собой.

— Прекрати, Орлейт. Ты себя ранишь.

— Я себя исправляю! – кричу я. – Вырву его голыми руками!

Издав прерывистое рычание, Рордин хватает мои запястья, прижимает их к моей же воинственной груди. Дергаюсь, чтобы высвободиться, опустошить себя и положить конец этой агонии, но Рордин держит лишь крепче.

— Что ты…

— Довольно.

Хнычу, отчаянно жаждая погасить пламя внутри.

Бедра двигаются, рыщут… ищут… череп снова пытается расколоться от новой волны давления, из меня рвется прерывистый крик.

— Исправь меня! – умоляю я, и грудь Рордина замирает. – Прошу. Я больше не могу. Мне нужно… нужно…

Что-то. Что угодно.

Бьюсь в его хватке, полная решимости, если придется, даже сломать себе запястья, лишь бы высвободиться.

— Проклятье, Милайе. Прекрати.

— Пожалуйста.

Рордин стонет, и это звук пустившего глубокие корни мучения.

— Ты сведешь меня в могилу.

— Только если ты заберешь меня с собой, – сдавленно отвечаю я, и на мимолетное мгновение дождь будто повисает в небе, будто весь мир втягивает воздух через приоткрытые губы.

— Никогда.

Слово черное как ночь, выплюнутое с отвращением, камнем ложится мне на грудь, не дает легким дышать. Что-то в нем заставляет давление в голове отступить, но поддает жара огню, который вспыхивает колкими шипами, бунтует, вынуждает бедра дергаться все сильней и сильней.

Кожа свербит от жгучей ярости, что пытается вырваться через поры, и мне хочется ее чесать. Отрывать куски плоти, чтобы высвобождать жар струями огня и пара, и…

Захожусь воем, который искажен моим израненным горлом, и он перекрывает симфонию дождя.

А я-то думала, что уже ощутила агонию… но сейчас? Сейчас мне много хуже. Смерти подобно.

В приливе адреналина мне удается высвободить одну руку, но Рордин тут же ее хватает, запястья оказываются в кандалах его пальцев.

Мой вдох – едкая кислота.

— Ты меня убиваешь.

Рордин издает животное рычание, и меня чуть не разрывает пополам.

Он перехватывает оба моих запястья одной рукой, освобождая вторую.

Сердце пропускает удар.

Пальцы Рордина задерживаются на изящном изгибе моей ключицы, его дыхание учащается под стать моему, но мы дышим не в лад – словно наши легкие играют в перетягивание каната.

И я еще никогда в жизни не хотела победить так страстно.

Спустя небольшую вечность пальцы спускаются ниже, вызывая мурашки, ненадолго замирают там, где мягкая плоть скрывает мое ранимое, нетерпеливое сердце.

Дыхание прерывается, спина выгибается дугой.

Ладонь Рордина – мозолистая, грубая, холодная, как струи дождя, бьющие по коже, и осколки льда, кружившие в ванне. На мгновение задаюсь вопросом, не падет ли Рордин тоже жертвой огня в моих венах. Не растворится ли, как молочное облачко пара, что вырывается из меня с каждым лихорадочным выдохом.

Его ладонь продолжает мучительно медленно блуждать по моему телу – возможно, Рордин ждет, что я издам звук, закричу, чтобы он прекратил.