Книга Когда родилась луна, страница 79 – Сара А. Паркер

К несчастью для Остерна, я сказала Пахе, что предпочту до конца своих дней питаться одним лишь дерьмом моего мунплюма, чем стать парой с Тиротом Вейгором, – и это было правдой.

Паха сказал, что у меня грязный язык. Если бы я росла на Болтанских равнинах, как он, меня бы заставили разгребать навоз горгулий целую фазу только за одно это замечание. Или выпороли бы за дерзость.

Я сказала ему, что с радостью предпочту порку Тироту Вейгору.

Паха ответил, что именно поэтому он и покинул то место и что не продаст меня за все зерно мира. Затем он поцеловал меня в лоб, назвал замечательной и велел провести некоторое время со Слатрой и Аллюм, чтобы короли могли поговорить о политике без присутствия несносной принцессы.

Я люблю Паху, но мне бы хотелось, чтобы он перестал называть меня замечательной. Если бы я могла раздавить это слово, как жука, и стереть его с лица земли, я бы так и сделала.

Я спросила Хейдена, не хочет ли он пойти со мной в вольер, но он, как всегда, просто уставился в стену. Я давно смирилась с тем, что он так и не вернулся домой из Незерина – не совсем. Я поклялась, что не оставлю его там, но именно так и вышло.

Он больше не смеется.

Он не ест сливочно-ягодную тянучку.

Он не разговаривает. А значит, не спорит, когда я заталкиваю его в вольер, чтобы он мог наблюдать, как я работаю с крылом Аллюм, которое крепнет с каждым деем. Честно говоря, я думаю, что скоро она достаточно окрепнет, чтобы совершить свой первый полет.

С самого детства Хейден мечтал только о том, чтобы прокатиться на спине своего собственного мунплюма…

Возможно, если я смогу дать ему это, он снова улыбнется.

Я постукиваю ногой по полу, тихо напевая «Балладу об упавшей луне». Она разносится по пугающе тихим камерам: большинство остальных заключенных крепко спит, спрятавшись в собственных уголках нереальности, где, я надеюсь, они чувствуют себя счастливыми. Умиротворенными.

Здоровыми и свободными.

Учитывая тот факт, что король-инкогнито наблюдал из тени своего капюшона, как я пела ту же песню в «Голодной лощине», видеть, как он шагает по тюремному тоннелю в белом развевающемся одеянии руни, – это…

Уместно.

Он останавливается перед моей камерой, сложив руки на груди.

— Уходи, – говорю я, закрывая глаза.

— Ты даже не знаешь, почему я здесь.

— И не хочу.

Ноль.

Процентов.

Заинтересованности.

Замок моей камеры щелкает, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как он вставляет в него ключ и с лязгом открывает его.

Я вздыхаю.

— Интересно, как твой брат отнесется к тому, что ты украл ключи и освободил его пленницу?

— Я не собираюсь освобождать тебя, так что не надейся.

Я фыркаю от смеха.

— Очаровательно.

Он резким движением распахивает дверь и заходит в мою отвратительно пахнущую камеру.

— Моего брата интересует только одно, – бормочет он, опускаясь передо мной на корточки и окутывая густым шлейфом своего теплого запаха. Приятное утешение в этом суровом месте, которое я игнорирую, предпочитая дышать ртом.

— Что ж, не стесняйся передать ему мои сожаления о том, что я не успела убить его. Я действительно с нетерпением ждала такой возможности.

— Не сомневаюсь,– говорит он, доставая из кармана еще один ключ, с помощью которого отстегивает перекладину, соединяющую две мои цепи, и кладет ее на землю рядом со мной. Он не освобождает мои запястья и лодыжки, а это значит, что у него есть… планы на меня.