Книга Некромант, страница 59 – ВальДеМортис

— Просто я вспомнил тебя в возрасте твоего сына, — пояснил Эрмортресс, всё ещё улыбаясь. — А теперь ты мне говоришь о его безопасности. Вспомни, сколько проблем ты сам доставлял своему отцу, бедному Эрвандуилу. Чего стоит одна только твоя великая охота…

— Ты про того ночного охотника? — Тихая смерть усмехнулся, и его обычно суровое лицо смягчилось. — До сих пор слышу ту отборную брань, которой крыл старик, когда я притащил тебя обратно.

Все трое дружно разразились смехом — усталым, но искренним. Смехом, который рождается только между теми, кто пережил вместе слишком многое. Харнесесс, слегка расслабившись от хороших новостей и компании близких друзей, погрузился в воспоминания…

* * *

Великий лес ночью был живым, дышащим организмом. Каждый шорох, каждый треск сучка отзывался в чутких ушах хищников. Лунный свет пробивался сквозь кроны, рисуя на земле причудливые узоры — то заяц, то волк, то неведомое чудовище, рождённое воображением. Ночной охотник по имени Чжинчклаг слышал всё — писк мелких грызунов, возню в норах, тяжёлое дыхание проснувшегося медведя где-то далеко на западе. Но сейчас ему было плевать. Он насытился.

Маленький зверёк — какой-то грызун с пушистым хвостом — не успел даже пискнуть, когда мощные жвала перекусили его пополам. Чжинчклаг проглотил добычу почти не жуя, и теперь тепло разливалось по телу, наполняя силой. Но удовольствия это не приносило. Идеальный убийца предпочитал преследовать сильных противников — тех, кто мог дать отпор, кто заставлял сердце биться чаще.

Двухметровый хищник напоминал гибрид богомола и скорпиона, вставшего на задние лапы. Передние конечности загибались внутрь, образуя смертоносные крюки, на внутренней стороне которых располагались острые гребни — такие, что могли перепилить кость. Под гребнями, в сгибах, прятались пять тяжёлых обоюдоострых шипов с каждой стороны — отличное метательное оружие, быстро отраставшее после использования. Левые ещё не восстановились после прошлой охоты — торчали короткими обрубками, но уже заострялись. Хитиновый панцирь переливался тусклым металлическим блеском, а способность менять окраску делала зверя почти невидимым в ночной чаще — только тень, только смутное движение на грани восприятия.

Чжинчклаг расположился под большим деревом, положил голову на передние лапы и прикрыл глаза. Трава вокруг была примята, пахло кровью и землёй — запах, который он любил больше всего. Его не потревожил ни один звук — интуиция подвела идеального хищника лишь однажды.

Ночной охотник почувствовал опасность за мгновение до того, как она проявилась. Он резко вскочил, метнулся вправо и, не глядя, выбросил в противоположную сторону шипы из-под левой лапы. Пять лезвий, размером с эльфийскую ладонь, веером ушли в темноту и с глухим стуком вонзились в дерево на краю поляны — одно за другим, с интервалом в долю секунды, вбились в кору, задрожали, замерли.

Прямо перед ним, совершенно без страха глядя в глаза монстру, стоял остроухий. В руке — белая палка, гладкая, поблёскивающая. Ни оружия, ни доспехов. «Готовая еда», — подумал хищник и облизнулся, выпустив длинный раздвоенный язык.

Но тревожная мысль сверкнула на краю сознания: почему шипы не убили его? Они пробивают камень, пробивают хитин, пробивают человеческую плоть насквозь. А этот просто стоял и смотрел.