Книга Как выйти замуж за ресторанного Индюка, страница 15 – Ирина Серебрянская

Сюжет был банален: герой болен раком, не говорит об этом героине, пишет ей письма, которые она найдёт после его смерти. Катя смотрела, скрестив ноги на диване, укутавшись в плед, и постепенно перестала дышать.

Когда герой на экране, лысый, исхудавший, сидел на больничной койке и писал: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Но знай: я любил тебя с первой секунды и до последней», — Катя почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

Она заревела.

Не тихо, не с достоинством — она зарыдала. Всхлипывая, размазывая слёзы по щекам, шмыгая носом и шёпотом ругаясь на режиссёра: «Зачем ты это снял? Почему он не сказал ей сразу? Почему всё так несправедливо?».

Катя вообще была плаксой. В детстве она плакала над «Королём Львом», когда умирал Муфаса. В юности — над «Титаником», хотя Джек мог поместиться на плот, это физически возможно. На первом курсе — над «Хатико», после чего два дня не могла смотреть на собак без слёз. Но сейчас она плакала не просто над фильмом. Она плакала над собой. Над своей жизнью, которая куда-то катилась не туда. Над тем, что она — няня у миллионера, живёт в пентхаусе, но не знает, что будет завтра. Над тем, что ей страшно. И над тем, что Лев Горский, этот напыщенный индюк, кажется ей почему-то самым красивым мужчиной на свете, и это пугает больше всего.

Она не слышала, как открылась дверь.

Лев вернулся рано. Переговоры закончились в семь, он не стал оставаться на ужин с партнёрами, сел в машину и приехал домой. Он хотел только одного — выпить виски, завалиться в кровать и не видеть никого до утра.

Но войдя в гостиную, он застыл.

Катя сидела на диване, скрючившись, как воробей в грозу. Плед сполз на пол. Волосы, которые она обычно собирала в пучок, рассыпались по плечам и прилипли к мокрым щекам. Глаза — красные, опухшие, потерявшие свой изумрудный блеск — смотрели в экран, где герой делал героине предложение, зная, что умрёт через неделю. Катя шмыгала носом и тихонько подвывала.

Лев почувствовал, как его сердце, которое он считал сухой мышцей, неспособной на нежности, пропустило удар.

— Катя? — позвал он.

Она не ответила. Она даже не заметила его.

— Катя! — громче сказал он, делая шаг вперёд.

Она вздрогнула, обернулась — и Лев увидел её лицо, мокрое от слёз, опухшее, с красным носом и размазанной тушью. Она была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в торговом центре. Она была ужасна. Она была прекрасна.

— Что случилось? — Лев подлетел к ней, сел рядом, схватил за плечи. — Миша? Кот? Твои родители? Воры? Пожар?

— Н-нет, — всхлипнула Катя, пытаясь вытереть слёзы рукавом растянутой кофты. — Всё... всё нормально. Это просто... это фильм.

Она махнула рукой на экран. Лев посмотрел туда. На экране герой в последний раз обнимал героиню, и оркестр играл что-то душераздирающее.

— Фильм? — переспросил Лев. — Ты плачешь из-за фильма?

— Ну да! — Катя шмыгнула носом и зло посмотрела на него, будто он был виноват в смерти героя. — Он же умирает! А она не успела сказать ему, что любит! И эти письма... он писал их ночами, когда у него была химиотерапия! Ты представляешь, каково это — писать письма, зная, что тебя прочитают только после смерти?!

Лев открыл рот. Закрыл. Он совершенно не знал, что делать. В его жизни не было женщин, которые плакали над фильмами. Карина плакала только тогда, когда ей не покупали новую сумку, и эти слёзы были совершенно другого свойства — манипулятивные, расчётливые. А Катя плакала искренне, взахлёб, не стесняясь, и её слёзы были такими настоящими, что у Льва защемило в груди.