Книга Как выйти замуж за ресторанного Индюка, страница 12 – Ирина Серебрянская

— Это не борщ, это будет золотой борщ, — пробормотала она, засучивая рукава.

Миша крутился рядом, подавая или утаскивая продукты.

— А что мы делаем? — спросил он, когда Катя начала резать лук.

— Борщ, — ответила Катя, вытирая слезы от ядерного лука.

— А что такое борщ?

Катя замерла. Она посмотрела на Мишу — на его серьёзное лицо, на котором читалось искреннее любопытство. Ребёнок ресторанного магната, которого кормили, наверное, в основном в ресторанах, не знал, что такое борщ.

— Борщ — это... — она задумалась, подбирая слова. — Это суп. Красный. Со свёклой. С мясом. Его едят со сметаной и с чесноком. И после него ты чувствуешь себя так, будто тебя обняла бабушка.

— У меня нет бабушки, — сказал Миша. — Она умерла.

Катя прикусила губу.

— Значит, после борща ты будешь чувствовать, будто я тебя обняла, — сказала она твёрдо. — Идёт?

— Идёт, — кивнул Миша и полез за сметаной.

Катя готовила с азартом, которого не чувствовала давно — наверное, с прошлого Нового года, когда они с Риткой жарили картошку на общей кухне общаги, а сосед из сто пятой комнаты играл на гитаре «Звезду по имени Солнце». Она забыла про холодный минимализм пентхауса, про дорогую технику, про то, что её работодатель — миллионер с уставшими глазами и привычкой командовать. Она просто делала то, что умела лучше всего — создавала тепло.

Борщ получился. Он был густым, наваристым, цвета тёмного рубина. Катя добавила в него ложечку трюфельного масла, потому что оно открыто стояло, и грех было не попробовать, немного чёрной икры для пикантности и пармезан вместо обычного сыра. Получилось странно. Получилось дорого. Но пахло так, что Васька спрыгнул с дивана и сел у плиты, глядя на Катю горящими глазами.

— Вкусно? — спросил Миша, облизывая ложку.

— Вкусно, — неуверенно сказала Катя. — Но я не уверена, что это можно есть.

Она поставила кастрюлю на стол, налила себе и Мише по тарелке, добавила сметаны, чеснока и хлеба. Они ели молча — Миша с урчанием, Катя с закрытыми глазами, потому что наконец-то почувствовала вкус дома.

* * *

В половине двенадцатого вечера вернулся Лев.

Он вошёл на кухню уставший, злой, с расстёгнутым воротом, и замер, увидев на столе кастрюлю, две грязные тарелки и красные разводы на белой скатерти.

— Это что? — спросил он тоном прокурора на месте преступления.

— Борщ, — ответила Катя, не вставая. — Хотите? Я положу.

Он хотел сказать «нет». Катя видела это по его лицу — привычка отказываться от всего, что не входит в его распланированный режим. Но потом он посмотрел на Мишу, который сидел с полным ртом и счастливыми глазами, и что-то в нём сломалось.

— Давай, — сказал он, садясь за стол.

Катя налила ему тарелку. Он попробовал. Зажмурился. Прожевал. Сделал глоток воды. Потом ещё один.

— Ты положила в борщ трюфельное масло, — сказал он, открывая глаза.

— Да, — кивнула Катя, ожидая разноса.

— И чёрную икру?

— Ну... она была открыта...

— И пармезан?

— Сыр.

Лев молчал целую минуту. Потом его губы дрогнули, и он сказал:

— Это самый дорогой борщ в моей жизни. Спасибо.

И доел. Съел две тарелки. Вместе с хлебом, с чесноком, со сметаной. А потом взял ложку и постучал ею по дну кастрюли, выскребая остатки.

— Ты умеешь готовить, — сказал он, ставя посуду в раковину.

— Я умею любить через еду, — ответила Катя и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком откровенно.