Книга Ледяное сердце эриды, страница 77 – Цитианка

Сгибаю пальцы, ногти почти впиваются в ладонь. Слова давятся в горле, но я все равно их выталкиваю.

— Я заставлю тебя заговорить. Добьюсь, чтобы ты сказал им всем, что я не узурпатор и не предатель. Ты сам говорил: эриды могут исцелять.

Отец часто рассказывал мне одну историю о нашем предке, который жил и правил Веларроном во времена Золотого века. Говорят, он был убит или умер своей смертью, теперь уже никто не скажет, да это и не важно. Важно другое: все решили, что династии Эрданов пришёл конец. И вот, когда уже все готовились опустить гробницу, появилась эрида, служившая при дворе хладницей. Говорили, что она не знала горя, не испытывала страха, была пуста внутри, как все её сёстры. Но в ту ночь, когда смерть коснулась правителя, она заплакала. Слеза, упавшая на его лоб, не была похожа на человеческую — серебристая, почти неосязаемая. А утром король задышал и с того дня он уже не был прежним, но жил. И его династия продолжилась.

— Если слеза эриды сумела воскресить мёртвого, значит, сможет и тебя вернуть к жизни. Мне нужна эта слеза, как единственный шанс вернуть себе имя, вернуть себе право быть этим домом. Если есть хоть малейший шанс, я использую его. Сделаю всё, чтобы ты встал с этого ложа, посмотрел всем в глаза и сказал, кто это сделал с тобой. Кто подставил меня.

Поднимаюсь со стула, стою над ним, всматриваясь в лицо, которое когда-то знал почти наизусть. Сейчас оно застывшее, будто вылепленное из воска. Ни гнева, ни понимания, только серые глаза, смотрящие куда-то сквозь меня.

— Я не прощу ни тебе, ни себе, если этот дом рухнет. Но если ты ещё что-то можешь — держись.

Стою так ещё несколько мгновений, потом разворачиваюсь к двери. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаюсь, бросаю последний взгляд через плечо. Роден медленно, с трудом поворачивает голову в мою сторону. Глаза по-прежнему затуманены. Он приоткрывает губы, будто хочет что-то сказать. Но нет. Ни звука. Только лёгкое дрожание в уголках рта.

Я отвожу взгляд. Тихо выдыхаю и наконец, выхожу из комнаты. Всё, что мог сказать, уже сказано. Всё, что важно было услышать — не прозвучало.

Что-то странное происходит с восприятием времени, когда тебя держат взаперти. Те дни, что я провела в охотничьем доме, пусть и были наполнены напряжением, всё же там было хоть какое-то движение: Рогнар приходил пытать меня своими ядами и иглами. Принц заглядывал редко, но каждый его визит становился маленьким штормом. В том тесном доме в конце двора, прикованная к креслу, я всё же чувствовала себя частью чьей-то игры. Там я считала часы по смене света за окном, по скрипу пола, по шагам за дверью. Даже боль и унижение — всё это было движением, признаком того, что мир не остановился.

Но теперь… Уже больше недели я сижу в этой комнате — в тепле, без цепей, но без выхода наружу. Я изучила её вдоль и поперёк, касалась каждого шва на покрывале, знала каждый изгиб оконной рамы, выучила, как тени ложатся по ковру в разное время дня. Иногда кажется, что стены сдвигаются ближе, а потолок становится ниже, если долго не отводить взгляд.

Редкие появления Каина приносили хоть какой-то гул жизни. Иногда он просто бросал пару фраз, чаще приводил жертву — того самого молодого мужчину, который приходил в охотничий дом в первый раз. Он работал придворным садовником и я часто видела его из окна. Я наблюдала, как он бережно обрезал побеги, сметал опавшие лепестки с гравия, убирал мох со стен фонтана. С каждым его визитом в эту комнату в нём было меньше тревоги, и я вдыхала лишь лёгкое волнение. На третий раз он почти не вздрогнул, даже когда я коснулась его кожи. Только плечи чуть напряглись, а потом смирились, будто всё это часть его работы, как полоть кусты у пруда или собирать гнилые яблоки в саду. И после каждого такого визита он получал мешочек монет.