Книга Ледяное сердце эриды, страница 76 – Цитианка

Смотрю на его осунувшееся лицо и вспоминаю, сколько раз ловил его взгляд за столом. Всегда прямой, тяжёлый, будто не отец, а сторож.

— Мне не жалко потерять тебя, — выдыхаю едва слышно, всматриваясь в его пустые глаза. — Потому, что как отец ты ушёл из моей жизни в тот день, когда заболела мать. Твоя любимая Иссель.

Она всегда пахла жасмином, любила держать меня за руку на прогулках, умела смеяться даже тогда, когда отец был хмур. А когда начались её головные боли, всё в доме стало другим. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Помню, как отец дни и ночи проводил рядом с ней, сам приносил отвары, держал за руку, гладил тёмные волосы, уговаривал пить то, от чего не становилось легче. Он искал лучших лекарей во всех пяти государствах. Потом в отчаянии стал изучать легенды о чудесах, о слезах эридов, которые способны облегчить любую боль, излечить болезнь, делал всё, только бы не слышать, как любимая королева стонет от боли.

Отец перестал проявлять ко мне внимание и с тех пор меня фактически воспитывал Нейвард. Он брал меня на тренировки, учил держать меч, читать карты, ориентироваться в поле, тренировал до изнеможения. Я привык держаться ближе к воинам, подолгу оставался во дворе после тренировок, часами слушал, как солдаты рассказывают истории о старых битвах, победах, неудачах. Мне нравилось слушать, как спорят командиры. Иногда меня брали с собой в казармы, знакомили с сержантами, показывали карту, утыканную булавками. Я запоминал всё: каждую отметку на карте, где чья земля, какие порядки у нас и у соседей.

Спустя три года после начала болезни — мать умерла. Отец, похоронив её, с головой ушёл в государственные дела. Встречался с народом, созывал Советы чуть ли не каждый день, уходил на рассвете, возвращался за полночь. Но меня всё ещё избегал, почти не разговаривал. И я не понимал почему, до того момента пока мне не исполнилось шестнадцать. Когда Совет утвердил меня официальным наследником, что-то изменилось не только во дворце, но и в отце. В тот день, когда я получил знак престолонаследия, Роден смотрел сквозь меня — не как на сына, а как на врага, чью тень боится заметить в своем тронном зале. Я наблюдал, как он начинал тянуться к власти с ещё большей жадностью. Каждое мое движение становилось поводом для новых подозрений. Появились проверки: где я был, с кем говорил, что обсуждал с командирами.

Роден даже был готов отдать регентство Валдену, лишь бы не оставлять меня одного в столице, рядом с троном. И когда ездил в Элмор на охоту или отправлялся разведывать гарнизоны, брал меня с собой. Иногда молча, иногда под предлогом, что «сыну нужно учиться». Я понимал, что это не забота и не обучение. А страх. Страх, что если хоть на день оставит меня одного в замке, я устрою смуту, объявлю себя королем в его отсутствие и захвачу власть.

— Неудивительно, что теперь Совет считает меня виновным. Ты сам подталкивал их к мысли, что однажды я сделаю шаг против тебя. Ты выстроил вокруг себя стены, в которых для меня давно не было места.

Замираю, прислушиваюсь к его дыханию. Хочется верить, что он слышит. Хотя бы сейчас.

— Много лет ты видел во мне соперника, Роден. Не наследника, не продолжение себя — угрозу. Каждый наш разговор превращался в проверку, каждое слово, как попытка выяснить, не собираюсь ли я предать, не строю ли заговор за твоей спиной. Ты вырастил в себе стража, не отца. Смотрел на меня так, будто я уже держу в руках меч, который однажды воткну тебе в спину. Твои страхи тебя же и погубили, король, — тихо выдыхаю, наклоняясь чуть ближе, чтобы видеть его потускневшие глаза в лунном свете. — Только ты ошибся в одном: не я стал той рукой, что сделала из тебя это. Не я отобрал у тебя голос, силу, память. Но кто бы это ни был, я выясню. Был ли это несчастный случай, или чья-то воля… Я всё равно узнаю.