Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 77 – Цитианка

Что-то держит ее.

Я шарю ниже, в слепой панике, уже чувствуя, как воздух в груди кончается, и натыкаюсь на другую руку, стиснувшую ее запястье мертвой хваткой.

Эзар Дарр.

Меня пробирает такая ярость, что она на миг заглушает даже страх задохнуться. Я хватаю его пальцы, пытаюсь разжать, но они сведены холодом. Легкие уже горят. В голове шумит. Перед глазами начинает темнеть еще сильнее. Я дергаю раз, второй, без толку, потом упираюсь коленом в дно, вцепляюсь обеими руками в его запястье и, вложив в это движение все, что во мне осталось, резко выворачиваю.

Пальцы поддаются не сразу. Сначала один. Потом еще. Его хватка ослабевает, и в этот момент я почти рычу в воду от злости и отчаяния. Еще одно резкое движение — и рука Эзара соскальзывает с ее запястья.

Селина свободна.

Воздуха почти нет. В груди уже не жжение, а настоящая, режущая агония, тело само рвется вверх, но я заставляю себя не отпустить ее. Быстро, вслепую, судорожно отвязываю веревку от своей талии. Пальцы не слушаются. Узел цепляется. Кажется, я сейчас просто захлебнусь здесь, рядом с ней, после всего пути, после всего льда, после всех ударов, но вдруг веревка поддается. Я обвиваю ее вокруг тела Селины, затягиваю как могу, потом дергаю изо всех сил раз, второй, третий, подавая сигнал наверх.

И только после этого, в последний момент, когда перед глазами уже начинает вспыхивать темный свет, отпускаю ее.

Сегодня уже шестой день, как я живу в доме Рогнара Мара, и за это время так и не поняла, как именно мне к нему относиться, потому что он до обиды вежлив со мной. И в то же время в его доме слишком много вещей, рядом с которыми невозможно забыть, кем он был и чем занимался. Иногда я нахожу на дальних полках инструменты, назначение которых не хочу угадывать, иногда взгляд цепляется за темные пятна на старом дереве, за крюки, за стеклянные сосуды с мутными остатками чего-то, о чем лучше не думать. Алхимик смотрит на меня странно, как человек, который давно привык желать знаний сильнее, чем бояться последствий, и все же теперь сам не до конца уверен, что делать с тем, что сидит у него за столом и дышит рядом.

Сейчас он сидит у окна и работает над дневником, бережно положив его перед собой. Некоторые страницы в книге толще других, потому что между ними аккуратно вшиты и приклеены высушенные растения, расплющенные временем до хрупких теней. И я уже несколько раз замечаю, как Рогнар задерживает на них взгляд дольше, чем на тексте. Он осторожно касается их кончиком ножа или деревянной палочкой, наклоняется ниже, щурится с маниакальной жадностью. Иногда он даже забывает, что я в комнате, и что-то бормочет себе под нос про структуру лепестка, про сохранность ткани, про то, что такого вида не помнит ни в одном известном ему травнике.

Я сижу напротив и смотрю то на него, то на комнату, в которой провожу уже шестой день, и чем дольше здесь нахожусь, тем сильнее чувствую досаду, потому что ответ все еще не пришел, а время уходит. Мы уже понимаем достаточно, чтобы это не утешало. Дневник принадлежал Веране. Эриде, жившей в Талмире, и чем дальше Рогнар продвигается, тем яснее становится, что Талмир — это и есть место, которое ныне является Луциором. В записях Вераны нет ничего из того, что я ожидала увидеть, никакой великой тайны, никакого древнего знания о природе эридов, никакого откровения, объясняющего, кем мы были до людей. Она пишет о том, как ходит к озеру стирать одежду, как злится на Элиара — своего эрида, который ушел рано утром за травами и пришел поздно вечером. Временами, слушая переведенные отрывки, я ловлю себя на мысли, что, если бы не имена и не знание, кто именно это писал, я бы решила, что передо мной дневник обычной человеческой девушки, живущей тихой, понятной жизнью среди своих.