Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 79 – Цитианка

— Задаюсь. Но знать не хочу, — отвечаю я, принимая колбу и осторожно откупоривая крышку.

Рогнар поднимает на меня взгляд поверх стекла, и в глазах его мелькает что-то трудно различимое, не то насмешка, не то уважение к этой границе, которую я сама для себя сейчас ставлю.

— Разумно, — отвечает он. — Не всякое знание стоит того, чтобы его нести.

— Вы все равно не захотите рассказывать, так зачем спрашивать?

— Возможно, и это тоже.

Я подношу колбу к губам, позволяя имфириону медленно пройти внутрь, и знакомый холодок, сразу растекающийся по телу, возвращает ясность мысли, но не облегчение. Рогнар уже отворачивается обратно к столу, давая понять, что разговор на этом исчерпан, и мне вдруг становится приятно от того, как легко мы оба принимаем это молчание, будто оно давно стало частью нашего временного, вынужденного сосуществования. Он не лезет ко мне с объяснениями, я не задаю вопросов, на которые боюсь услышать ответ, и в этой сдержанности слишком много вежливости для нас, человека и эриды, которые по всем законам должны были бы ненавидеть друг друга открыто.

Я ставлю опустевшую колбу на край стола, сажусь обратно в кресло и уже собираюсь уткнуться взглядом в раскрытые страницы, когда тишину дома внезапно разрывает глухой грохот, а следом сразу доносится короткий, сдавленный вскрик, оборванный так быстро, что можно было бы принять его за игру воображения, если бы я не слышала его так отчетливо. Все во мне мгновенно собирается в одну тугую точку. Я резко поднимаю голову и смотрю на Рогнара, и, должно быть, выражение моего лица говорит за меня прежде, чем я успеваю открыть рот, потому что он тоже замирает, хоть и всего на долю секунды, а потом слишком спокойно откладывает перо, как человек, который изо всех сил старается выглядеть естественно именно тогда, когда естественным уже быть невозможно.

За пять дней, проведенных под этой крышей, я ни разу не слышала ничего подобного. Ни шагов в соседней комнате, ни скрипа половиц, ни голосов, ни хотя бы намека на то, что в доме живет кто-то еще. Было слышно только самого Рогнара, его сухой кашель по утрам, его тихое бормотание над книгой и изредка царапанье кошачьих лап по полу. И потому теперь, услышав этот звук, во мне поднимается мгновенное, острое подозрение.

— Что это было? — спрашиваю я, не вставая пока только потому, что хочу сначала увидеть, как ответит алхимик.

— Полка в кладовой, — отвечает он после слишком короткой паузы. — Там давно перекошены крепления. Я собирался их переделать.

Я смотрю на него, прищурившись.

— Полка вскрикнула?

— Кот.

— Ваш кот умеет вскрикивать, как человек?

— Если на него свалилась половина кладовой, то он и не так закричит. У Лютика, знаете ли, редкий дар — превращать любое неудобство в трагедию на весь дом.

— Тогда я хочу это увидеть.

Я решительно поднимаюсь с кресла. Он тоже встает сразу, и именно это убеждает меня сильнее любых слов, потому что до сих пор Рогнар Мар ни разу не торопился подняться из-за стола, если только его не заставляет необходимость. Теперь же он оказывается на ногах одновременно со мной и делает шаг так, чтобы ненавязчиво оказаться между мной и дверью вглубь дома.

— Не стоит, — говорит он уже тверже. — Там беспорядок, склянки, стекло, острые инструменты. Я не хочу, чтобы ты распорола себе ногу из-за упавшего ящика.