Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 215 – Цитианка

Но контроль пошел дальше. Архивы говорили не только о воспитании. Там были распоряжения о численности. Были ранние формулировки, из которых ясно, что наше число сознательно ограничивали, чтобы не давать народу вырасти настолько, чтобы он мог однажды встать против людей. И тут все начали задаваться вопросом, который до этого, кажется, висел в зале с самого начала, просто никто не решался произнести его вслух. Если все это было правдой, если эриды когда-то могли жить иначе, если человеческий имфирион стал для нас зависимостью, а потом почти единственным способом существовать, в какой именно момент мы потеряли самих себя? И можно ли теперь вообще говорить о возвращении?

Совет слушал долго. Где-то в середине дня в зал принесли воду, потом еду, которую почти никто не тронул. Свечи меняли дважды, потому что день успел переломиться и пойти к вечеру. Свет в высоких окнах становился все ниже, а люди все еще сидели на своих местах. Это был суд над памятью Веларрона. И каждый в зале понимал, что, когда он выйдет отсюда, мир уже не будет таким, каким был утром. Даже Валден, державшийся до последнего, в конце уже говорил не о том, верить ли, а о том, как это все теперь будет внесено в архив.

Когда свечи уже догорели, а за окнами стало совсем темно, я смотрела на этих людей — усталых, бледных, оглушенных услышанным, и понимала, что Веларрон за один день успел услышать больше правды о себе, чем за многие десятилетия. А я — больше правды о своем народе, чем за всю свою жизнь.

* * *

Ривен, сидящий ближе к краю стола, усмехается без всякой радости.

— Потрясающе, — бросает он. — Люди брали живой народ, веками ломали его под себя, приучали питаться собой, наказывали за собственные чувства, а потом с ужасом обнаружили, что рядом с ними выросло что-то опасное.

— Именно так, — произносит Рогнар, даже не глядя на него. — Опасность не возникла сама по себе. Ее вырастили.

— То есть… — произношу я медленно, пытаясь уложить это в голове. — Эриды сами вырабатывали в себе имфирион?

Рогнар переводит на меня взгляд.

— То, каким именно образом это происходило в древности, в книге не описано. Верана не записывала то, что для нее и ее народа было естественным процессом. Для нее это было таким же простым и обыденным устройством жизни. Но…

Он замолкает на миг, и я вижу, как взгляд его скользит по бумагам, потом на секунду задерживается на Каине.

— Но я проводил… эксперименты, — договаривает он с заметной неохотой. — Добровольно, разумеется.

— Да, — подает голос Элария раньше, чем кто-либо еще успевает заговорить. — На мне.

— Верана не оставила нам формулы, — продолжает Рогнар, положив ладонь на книгу. — Но из ее текста ясно одно, что имфирион в древности был не тем, что обязательно нужно было тянуть у человека. Он рождался и двигался внутри самого народа. А мои наблюдения позволили предположить, что главным источником были собственные чувства и эмоции эридов и их естественный обмен между собой.

Один из советников морщит лоб.

— Объясните понятнее.

Рогнар поднимает на него взгляд, постукивая пальцами по обложке дневника.

— Объясню, — говорит он, придвигая книгу ближе. — Чувство для эридов когда-то было не просто переживанием. Оно было движением силы внутри тела. Чем глубже и полнее эрид проживал собственное чувство, тем сильнее рождался отклик. Из этого отклика и складывался его собственный имфирион.