Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 211 – Цитианка

— У части пленных имена установить не удалось. Но те, кого держали дольше, кто представлял для меня особый интерес, в записях отмечены подробнее.

— Имена. Назовите их, — требует Валден.

Алхимик кивает, будто ожидал именно этого, и вытаскивает еще один лист.

— Среди доставленных были Элария и Каэль Эйвен.

Я вздрагиваю так резко, что кольцо, зажатое в пальцах, больно врезается в кожу. На секунду мне кажется, что пол подо мной уходит вниз, а воздух становится тяжелым и холодным. Каин замечает это, накрывая мои пальцы своей широкой ладонью.

— Селина? Что с тобой?

Я не могу открыть рот. Боюсь, что если скажу хоть слово, голос сорвется, а вместе с ним вырвутся все те годы, когда я запрещала себе даже думать об этих именах. Поэтому я просто качаю головой, крепче сжимая его руку.

Рогнар продолжает, не замечая или не желая замечать, что именно сделал этими двумя словами.

— В записях отмечено, что оба представляли особый интерес из-за выраженной связи друг с другом и необычной реакции на разделение, — говорит он, проводя ногтем по краю листа. — С ними я работал дольше, чем с большинством. Результата они не дали.

— Что значит — не дали? — спрашивает Валден, откладывая бумаги так, будто они вдруг начали жечь ему пальцы.

Рогнар переводит на него взгляд.

— Это значит, что подопытная не дала слезы даже после того, как на ее глазах был казнен ее соплеменник.

Меня будто ударяют под ребра изнутри.

Я резко втягиваю воздух, и в ту же секунду все вокруг проваливается куда-то дальше. Зал, тяжелый стол, голоса советников, свет свечей — все это отступает, глохнет, становится чем-то далеким, а передо мной остается только одна страшная, невозможная картина. Мать. Отец. Она смотрит. Его убивают у нее на глазах.

Нет…

Я стискиваю пальцы так сильно, что кольцо врезается мне в ладонь острым краем, но даже эта боль не помогает удержаться внутри собственного тела. Сердце в груди дергается, рвется, мечется, пытаясь выломать себе дорогу наружу. Я не слышу, как кто-то в зале что-то говорит. Не слышу даже собственного дыхания, только этот бешеный, мучительный стук под грудиной, от которого хочется согнуться пополам и зажать грудь руками, лишь бы оно замолчало. На секунду мне кажется, что если я сейчас не встану, не выйду, не исчезну отсюда, здесь снова кто-то умрет.

— Селина?

Я медленно поворачиваю голову на голос и вижу Каина, потом мой взгляд уходит вниз и я вижу, как он крепко держит меня за руку, переплетая мои пальцы со своими, пытаясь этим простым теплом вытянуть меня обратно из той картины, в которую я уже сорвалась.

— Селина? — повторяет он уже настойчивее, не отпуская моей руки.

Я хватаю воздух ртом, пытаясь вдохнуть глубже.

Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не снова. Я зажмуриваюсь на миг, приказывая себе молчать, замереть, удержать это в груди, задавить волну, пока она не пошла дальше.

Мама.

Отец.

— Ты знал? — я сглатываю, едва удерживая новый удар сердца в груди. — Знал, что твой отец держал моих родителей?

Каин замирает.

— Твоих родителей? — повторяет он и в голосе его впервые за все это утро звучит настоящее потрясение.

Только теперь Каин по-настоящему понимает, что происходит. До этой минуты он, наверное, вел Рогнара сюда как нужное грязное доказательство того, что Роден зашел слишком далеко, что у эридов были причины ненавидеть его. Он хотел вытащить на свет старое зло и поставить перед советом правду. Но не эту. Не такую. Не ту, в которой эта правда внезапно оборачивается лицами моих родителей.