Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 205 – Цитианка

Я перевожу взгляд на реку. Темная вода течет так же спокойно, как будто ничего не случилось, как будто она не забрала у меня дыхание и не оставила после себя этот холод, который не проходит даже рядом с костром. На другом берегу сейчас он, новый король, человек, с которым меня связала сила сильнее воли, и эта связь тянется через воду как тонкая нить, тугая и прочная, и я чувствую ее каждой клеткой. Хочется разжечь в себе злость так сильно, чтобы она согрела и вытеснила все остальное, но злость не дает тепла, она лишь помогает держаться на ногах и не падать.

Дариан был прав.

Теперь я завишу от других, потому что больше не могу впитать имфирион сама, не могу дотянуться до живых чувств вокруг и наполниться ими, как раньше. Даже если Риан протянет ладонь, я не смогу взять то, чего не ощущаю, и от этого становится ясно, что я стала той, о ком он говорил.

Хрупкой. Зависимой. Обреченной на чужую милость.

Я перевожу взгляд на Эзара, потом на Сарена, потом на Риана. Они выстроились вокруг костра, каждый по-своему упрямый, раненый и измотанный.

Веларрон остался позади и уже не кажется домом, а может быть, никогда им и не был. Впереди Луциор. Дорога через перевалы, через туман и снег. Холод, идущий следом и люди, стреляющие нам в спину.

Говорят, не было эпохи страшнее, чем та, что ныне зовут Золотым веком. Сотни лет эриды входили во дворцы через кованые врата, но теперь мы входим в мир через тени лесов и горные тропы. Нас называют ледяными призраками и охотниками на совесть, теми, кто умеет вырвать из сердца человека не только страх, но и надежду. Эридов больше не приглашают к королевским детям — теперь мы сами выбираем, кому подарить холод. В ночи, когда трон дрожит от сомнений, наши руки не касаются висков монархов, они касаются тех, кто осмелился встать на нашем пути.

Из хроник эридов, год 1442

Я стою на краю обрыва, ветер треплет белые пряди, а внизу, в долине, раскинулся Луциор. Дома лепятся к скалам, тропы петляют между каменными постройками, а над озером висит вечный туман, скрывающий нас от глаз Веларрона. Снег хрустит под ногами, когда я спускаюсь к озеру. Вода в нем зеркально чистая, отражает мое лицо — бледное, с фиолетовыми глазами, которые теперь всегда слегка прищурены, будто боятся света. И сердце мое молчит уже четыре года.

Эзар стоит на балконе в Обители, сложив руки за спиной. Он стал выше и жестче. Тот брат, который раньше прикрывал свою гордость долгом, теперь держит ее открыто и даже не пытается скрыть. Он сам назвал себя Верховным Стражем Луциора и принял на себя заботу о каждой тропе, о каждом доме, о каждом эриде, кто нашел здесь свое убежище. Теперь его глаза смотрят прямо и холодно, а голос звучит твердо и резко. Эзар говорит, что люди для нас лишь источник имфириона, недостойные жалости или равенства. Он стал лидером среди нас — таким, каким его никогда не видел отец.

В одной из пещер под скалами, мы с Сареном нашли старую книгу. Но так и не смогли ее перевести — страницы пожелтели от времени, буквы извиваются, и язык кажется древнее, чем сам Золотой век. Кажется, ее вели еще те, кто жил тут много веков до нас. Сарен думает, что в ней описано то, как эриды жили без людей и каким образом мы могли существовать без их имфириона. Он часами сидит над ней у костра, водя пальцем по строкам, пытаясь разобрать их смысл, но язык не понятен, и пока что книга остается загадкой и напоминанием, что наша история не начиналась с серебра и золота. Может, когда-нибудь мы разгадаем ее. А может, это будет не нужно.