Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 143 – Цитианка

— Зачем вы привели меня сюда?

Лиора останавливается посреди коридора, и свет факела выхватывает ее лицо из тени, делая черты жестче.

— Как ты думаешь, за что можно посадить человека в темницу? — спрашивает она с почти спокойным интересом, словно проверяет, насколько хорошо я понимаю этот мир.

Этот вопрос звучит не так просто, как кажется. В голове сразу всплывают привычные ответы: за предательство, за кражу, за бунт, за измену, за ложь. В Веларроне людей бросали за решетку легко, иногда за неосторожное слово, иногда за поступок, который кому-то показался опасным или неудобным.

Пока я пытаюсь собрать мысли и найти слова, королева уже отводит от меня взгляд, уверенно идет вдоль решетки, словно здесь ей все знакомо. Она останавливается у первой камеры и задерживает взгляд на женщине внутри, будто именно с нее собирается начать.

— Знаешь, за что сидит вот эта девушка? — она кивает на фигуру в первом закутке. — Она пролила молоко. Подавала завтрак в малой зале, когда король уже сидел за столом. Рука дрогнула, кувшин задел край блюда, молоко растеклось по скатерти и по полу. Никто не пострадал, еду тут же заменили, но Ровен счел это знаком неуважения. Он сказал, что при дворе не должно быть неловких рук и рассеянных голов.

Королева делает короткую паузу, словно давая мне время принять услышанное, но почти сразу продолжает.

— Девушка пыталась объяснить, что не спала всю ночь, потому что ее младший брат болен, но король не стал слушать. Он велел увести ее сразу же в темницу.

Она не дает мне долго смотреть, делает шаг дальше и останавливается у камеры напротив, где в полумраке сидит худой мальчишка, прижавшись спиной к холодной стене и закрыв лицо руками, словно даже слабый свет факела для него сейчас слишком тяжел.

— А этого мальчика посадили за другое, — продолжает она тем же ровным тоном, будто просто перечисляет пункты из списка. — Его поймали на том, что он взял остатки хлеба со стола стражи. Он даже не украл, а взял то, что уже собирались отдать свиньям.

Я смотрю на мальчишку, который прячется за руками и кажется слишком маленьким для этой камеры, и внутри все сжимается. Это ребенок, и даже сейчас видно, что ему не больше десяти или одиннадцати лет. Мысль о том, что его бросили сюда просто за кусок хлеба, который все равно собирались выбросить, не укладывается в голове и режет сильнее любых слов.

— Он ведь ребенок, — вырывается у меня, и вместе с этими словами поднимаются другие, которые я так и не произношу вслух: сколько он уже здесь? Знает ли его мать, где ее сын, и выйдет ли он отсюда вообще?

Королева смотрит на меня внимательно. В ее взгляде нет жалости, но есть усталость, словно она видела такие лица за решеткой слишком много раз и давно перестала удивляться.

— Ровена это не волновало, — отвечает она спокойно. — Хлеб считался собственностью дворца, а значит, взять его без дозволения — уже проступок. Его никто не спрашивал, зачем он это сделал и для кого. Важна только буква закона. И таких, как он, здесь много.

Я стою у решетки и не могу отвести взгляд. Постепенно становится ясно, что все эти люди оказались здесь не за настоящие преступления, а за простые ошибки, за усталость, за бедность, за попытку хоть как-то выжить.

В памяти всплывает разговор с Дарианом во время обряда избрания, когда он говорил мне о трех мечах. Тогда это казалось красивым сравнением, уроком для хладницы, который нужно запомнить и повторить в нужный момент. Он говорил, что меч власти дает королю силу, меч закона — порядок, а меч совести удерживает их обоих в руках, чтобы ни власть, ни закон не становились жестокими.