Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 14 – Цитианка

* * *

Комната хладниц в школе Ордонанс простая, почти безликая: четыре одинаковых кроватей, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой — тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Всё ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, — большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода переливается в солнечных лучах, струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку и будто стирает лишние мысли, успокаивает лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Лика почти всегда сидит с книгой в руках. Она никогда не говорит, что читает, и всегда отводит взгляд, если кто-то спрашивает. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потёртый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, словно боится порвать, будто этот лист самая важная часть ее жизни. Мирель каждый вечер вычесывает волосы с такой щепетильностью, будто готовится к осмотру. Стоит перед зеркалом, тщательно собирает локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, всё ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу и долгу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, будто прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так называют вечерний прием пищи, а для — Аль риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион, энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется надежда или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем чужое горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и стараюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд цепляется за свежую полоску крови. Корка уже начала подсыхать, ниже тянется багровый след от цепи. Кожа вокруг припухла и ноет, будто напоминает о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем кровь на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

— Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, — слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешивается с подоконника так, что чуть не задевает щекой листья плюща, что растёт на внешней стене здания.