Книга "Л" значит Лили. Часть I, страница 118 – otium

Он схватился за край стола — с такой силой, что побелели костяшки. Ветер качнул оконной створкой, осыпал его горстью мокрых снежинок; подтаявшие искорки осели на волосах, на черной мантии, но Северус ничего не заметил. Разомкнул сухие, потрескавшиеся губы — так расходятся края незажившей раны.

— Вот как? Так ты меня считаешь преступником? — его черты исказила хищная, злая усмешка. — А ты, значит, делаешь благородное дело, спасаешь мир от мразей вроде меня? Готова миндальничать с темными тварями, но не с темными волшебниками?

Она опешила. Придвинулась к нему, подняла руку — и опустила, не решаясь дотронуться. Осторожно спросила:

— Северус, ты о чем вообще говоришь?

— О твоих Мародерах, о чем же еще! — в его глазах разгоралось черное пламя. — Только я вот чего не понимаю: эликсир Чистой крови не принимает кровь Блэка — ты же сама видела, как зелье свернулось, хватило и пары капель… Неужели ты даже не задумалась, где он так замарал душу? Не заинтересовалась его преступлениями… тем, что он успел — или не успел — совершить?

Он что, издевается? Опять за свое — сводить все к Мародерам и их непонятным грехам, говорить загадками, ничего не объяснять и ждать, что она сама догадается?

— Да какая мне разница, что у него с душой? — огрызнулась Лили. — Я не понимаю твои намеки — хочешь что-то сказать, говори яснее! А еще лучше — перестань валить с больной головы на здоровую, мы сейчас говорим не о нем, а о тебе! Это не Блэк сварил темное зелье, а ты, и это тебя могут схватить и посадить за это в тюрьму! Давай, скажи мне, что я ошибаюсь, что ты знать не знаешь ни о каком зелье Перевернутой реальности! Давай, Северус, ну что же ты молчишь?

Он потупился, не в силах глядеть ей в глаза. Бледный и осунувшийся, с перекошенным лицом, в этот миг он напоминал гаргулью с замкового карниза. От окна дышало сыростью и зимним холодом — прямо ему в спину, и на столе уже блестели росистые капли, сверкали на полу, на начищенном медном котле, но Северус не двигался и даже, кажется, перестал дышать.

Наконец он поднял голову. И произнес — так горько, что от одного его голоса сводило скулы:

— Так значит, душа Блэка тебя не заботит? А моя душа, Лили? Моя? Ты же должна понимать… — он осекся, прикрыл глаза и заговорил снова: — Ты же сама оставила мне зелье и книгу, чтобы я ее спас — значит, знала, что моя душа… Тогда почему, Лили? Совятня и вот это сейчас — только за то, что я его сварил? Не использовал даже, а просто сварил? Даже если это никак не запятнало мою душу?

О чем это он? Души, книги, зелья, совятня… Какое-то спасение — чье, от чего? Ничего не разобрать. Он словно говорил на чужом языке — и не торопился с переводом.

Потом будешь гадать — нужно что-то делать, ему же совсем плохо… Лили попыталась взять его за руку, но Северус шевельнул кистью, стряхивая ее пальцы.

— Сев, я тебя не понимаю. Я вижу, что ты чем-то расстроен, но я и правда ничего не понимаю. Может, ты объяснишь, и мы вместе что-нибудь придумаем?

Она говорила мягко, осторожно, как с детенышем единорога или особо пугливым гиппогрифом — профессор Кеттлберн наверняка поставил бы ей «превосходно», но Северус только нахмурился.

— Твой подарок, Лили. Я говорю о твоем зелье для матери — когда ты решила меня проучить и отплатить мне моей же монетой.