Книга Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл", страница 33 – Наталья Томасе

Xxx

Сознание возвращалось к Герру не рывком, а мягкой волной. Сначала он почувствовал приятное тепло, разливающееся по телу. Он открыл глаза и прищурился от яркого света.

(Бари отметил: организм не подстроился к свету. Адаптивная система зрительного анализатора не активировалась. Почему?)

Герр вдохнул. И этот вдох был первым настоящим действием в его жизни. Он вдохнул глубже — и воздух защекотал в носу. Он чихнул — резко, неожиданно, почти испуганно.

(Бари снова сделал заметку: Чих? Рефлекс сработал, но фильтрация запахов не включилась. Почему система не приспособилась к раздражителю?)

Вокруг царила абсолютная тишина.

Потом в ушах Гера появился звук, который не был звуком, а чем-то вроде вибрации, проходящей через кожу, кости, кровь. Он повернул голову — слишком быстро, как будто не знал, что такое равновесие. Мир качнулся, и Герр едва удержался.

(Бари нахмурился — Нарушение вестибулярной стабилизации. Система ориентации не откалибрована. Почему?)

Герр посмотрел на Бари, и в его взгляде было нечто большее, чем просто любопытство. Была в нем и растерянность, и попытка понять, где он находится и кто это перед ним, пристально изучающий его. Губы его дрогнули, словно в немом вопросе. Но слова не пришли.

Зато пришло чувство — странное, тёплое, распирающее грудь. И Герр улыбнулся Бари.

Герр получился умным и сообразительным, обаятельным и смелым. Он схватывал всё на лету, и каждый лаборант стремился вложить в него максимум знаний.

Но Бари, помня наставления Рода, давал ему свободы, которых не было ни у одного Избранного: он позволял Герру давать названия предметам и явлениям, выбирать и выражать свои желания.

И Герр пользовался этим с жадностью того, кто желает вобрать в себя как можно больше. Иногда он смеялся — коротко, неожиданно, будто сам удивлялся звуку, который издаёт его тело.

Иногда замолкал, глядя куда-то в сторону, словно ловил мысли, которые ещё не умел формулировать.

Бари наблюдал за ним и чувствовал, как внутри растёт странное ощущение: смесь гордости, тревоги и чего-то похожего на… надежду.

Герр развивался быстрее, чем предполагали расчёты.

Но больше всего новый обитатель тянулся к Лилис. Когда он видел её, его лицо озаряла искренняя улыбка — не алгоритм, не социальная реакция, а что-то живое.

Если они сталкивались случайно, он смущался и радовался одновременно — странное сочетание, которое Бари не мог объяснить.

Герр слушал её с вниманием, которого не удостаивался никто другой. Он задавал Лилис много вопросов не о бытие, а о ней самой, как будто хотел знать про неё всё.

И когда она говорила с другими мужчинами, внутри него поднималось что-то тёмное, горячее, неприятное. Он не знал слова «ревность». Но он знал эти ощущения. Он желал, чтобы Лилис смотрела только на него.

Однажды Лилис разговаривала с юристом Лексерманом. Он что-то объяснял ей, размахивая тонкими пальцами, и время от времени наклонялся слишком близко, будто проверяя её реакцию.

Герр стоял в нескольких шагах, делая вид, что рассматривает голографическую панель. Но его внимание было приковано не к экрану.

Он смотрел на Лилис.

Точнее — на то, как она слушает Лексермана: спокойно, сосредоточенно, чуть наклонив голову. На то, как законник позволял себе улыбаться ей слишком открыто. На то, как его голос звучал мягче, чем когда он разговаривал с Герром.