Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 72 – Виктория Ким

Беру телефон, треснувший экран мутно светится, и я тыкаю в него, руки дрожат, липкие от пота. Открываю — «Заявление о расторжении брака». Настя подала. Дата свежая, вчерашняя, всё чётко, без единой ошибки.

Дыхание рвётся из груди, короткими рывками, и ярость накатывает, горячая, удушающая, как пар в перегретой бане. Это из-за матери. Она поехала к ней, растревожила эту змею, суку, и Настя решила меня добить.

— Блять! — вырывается у меня, голос хрипит, и я швыряю пачку сигарет в стену, они разлетаются, белые палочки падают на пол, как кости.

Часто дышу, грудь ходуном ходит, и я хватаю телефон снова, пальцы скользят, но я набираю сообщение Эльвире: «Настя подала на развод, сделай что-нибудь».

Она обещала подстраховать, если дойдёт до такого дерьма.

Приходят её вопросы — «Когда подала? Что в заявлении?» — и я отвечаю, тыкая в экран, пока буквы не плывут перед глазами.

Откидываюсь в кресло, падаю в него, как мешок, и тру лицо руками. Всё достало. Ненавижу, когда жизнь вываливается из рук, как мокрый песок. Сотрудники бегут из фирмы, как крысы с корабля — половина уволилась за неделю. Не то чтобы они незаменимые, но это бесит, каждый их уход — как плевок мне в лицо.

Спустя полчаса дверь кабинета распахивается без стука, резко, и я вздрагиваю, голова гудит от вчерашнего виски. Входит Эльвира — волосы стянуты в тугой хвост, лицо холодное, глаза пустые, как у рыбы на прилавке. Она кидает папку на стол, звук бьёт по нервам, громкий, как выстрел, и я морщусь, сжимаю виски пальцами.

— Что за хрень? — рычу я, но голос слабый, сиплый, и я это слышу, ненавижу себя за это. — Могла бы написать, а не переться сюда, — смотрю на неё, глаза щурятся от света лампы.

— У твоей Настеньки губа не дура, — бросает она, и слова её режут, ровные, безжалостные, как скальпель. — Её новый хахаль, Сергеев, подключил связи. Ускорил всё, подстраховался. У них юрист — зверь, против него у меня нет шансов, — продолжает она, и смотрит на меня сверху вниз, как на мусор, что пора вымести из угла.

— Ты обещала помочь! — кричу я, вскакиваю, кресло падает с грохотом на пол, и я не поднимаю его. — Ты юрист, делай что-нибудь! Подключи связи, любовничка своего, отца, мать твою, кого угодно! — голос срывается, хрипит, и я бью кулаком по столу, папка подпрыгивает, листы разлетаются, шуршат, падая на пол.

— Может, мне ещё президенту написать? — отвечает она, и в голосе её сарказм, холодный, острый. — Тёмка, мы, конечно, друзья, но я в это дерьмо не полезу. Мне карьера важнее, чем твои разборки, — продолжает она, и глаза её сужаются, как будто она прикидывает, сколько я ещё протяну.

— Ну и нахрена ты тогда сюда припёрлась? Потыкать меня в говно, как кота облезлого? — рычу я, и голос дрожит, злость кипит, но под ней — что-то ещё, слабость, что я ненавижу в себе.

— Предупредить лично хотела, что скоро тебя оставят без трусов, придурок, — говорит она, и голос её становится тише, но жёстче. — Тём, займись собой, как подруга прошу. Иначе реально всё просрёшь, — добавляет она, разворачивается и уходит, каблуки стучат по полу, дверь хлопает, и я остаюсь один.

Стою, кулаки сжаты, дыхание хриплое, рваное, и ярость кипит, горячая, слепая, но под ней — тоска, чёрная, глубокая, как яма, в которую я падаю.