Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 71 – Виктория Ким

Бармен вздрагивает, пара голов поворачиваются ко мне, глаза пялятся, но мне плевать — пусть смотрят.

— Подавись своими алиментами, сука, — бросаю я, и швыряю телефон на стойку.

Экран трескается с хрустом, осколки стекла блестят в тусклом свете, но я не смотрю — хватаю стакан, опрокидываю остатки виски в горло. Оно жжёт, горячо обжигает язык, гортань, но не заглушает эту злость, что рвёт меня изнутри, не убирает этот холод, что поселился в груди.

Ира после той сцены у меня дома — когда я чуть не трахнул ее (Или не убил? Точно не помню), — смотрит на меня, как на дерьмо, что прилипло к подошве.

Она больше не звонила после того дня, только сообщения слала — короткие, деловые, про Тимофея, про работу, а теперь вот это. Уволилась. И подать на алименты — это её последний удар, чтобы я почувствовал, как всё рушится. Но мне не больно, мне пусто.

Они все уходят. Ира, Настя, даже эти шлюхи, что утром исчезают, оставляя только запах сигарет и пустые бутылки.

Домой тащусь на такси, ноги заплетаются, ключ в замке не поворачивается, и я пинаю дверь, пока она не сдаётся. Квартира — помойка: пустые бутылки валяются повсюду, тарелки с засохшей едой громоздятся в раковине, вонь от мусора висит в воздухе, как напоминание, что я уже месяц, а может, больше, ничего не убирал. Падаю на диван, зажигаю сигарету, дым щиплет глаза, но я затягиваюсь глубже, до боли в груди. Стук в дверь — громкий, настырный, как молоток по башке. Тушу сигарету о подлокотник, оставляя чёрный след, и плетусь открывать, ругаясь вслух.

Мама стоит на пороге, лицо красное, глаза блестят от злости и слёз. Она вваливается внутрь, не дожидаясь, пока я её впущу.

— Ты что же творишь с собой, Артём? — голос её дрожит, но она выпрямляется, сжимает кулаки, оглядывая бардак. — Я выяснила, где Настя живёт. Ездила к ней, пыталась вразумить эту тварь, а ты… Посмотри на себя! — продолжает она, и слова её врезаются в меня, как пули.

— Ты была у нееё? — перебиваю я, и голос срывается в крик, ярость вспыхивает, горячая, слепая. — Ты что, мать, совсем спятила? Зачем ты туда попёрлась? — ору я, и шагаю к ней, кулаки сжаты, пальцы хрустят от напряжения.

— Я хотела, чтобы она одумалась, чтобы вы… — начинает она, но я не даю ей договорить.

— Да мне насрать, что ты хотела! — кричу я, и кулак бьёт по стене, штукатурка сыплется на пол, рука ноет. — Это из-за тебя всё! Вечно ты все портишь! Сначала цеплялась к ней по любому поводу, а теперь хочешь, чтобы она нормально реагировала! Ты делаешь только хуже! Вали отсюда, видеть тебя не хочу! — ору я, и толкаю её к двери, не сильно, но она отступает, спотыкается.

— Ты сам себя губишь, сын, — говорит мама тихо, почти шепчет, и уходит, хлопнув дверью так, что стекло в раме звенит.

Я стою, тяжело дышу, злость кипит, но под ней — пустота, чёрная, вязкая.

Она ездила к Насте. Эта мысль жрёт меня изнутри. Я скучаю по этой суке, по её голосу, по её запаху, хотя и ненавижу её всей душой.

На следующий день я на работе — голова трещит, будто её раскололи пополам, руки дрожат, кофе горчит и не спасает. Сижу в кабинете, пялюсь в бумаги, но вижу только её лицо — Настю, чёрт бы её побрал.

Телефон пиликает, короткий звук режет тишину кабинета, и я вздрагиваю, пальцы сжимаются на пачке сигарет, что лежит передо мной. Уведомление от госприложения.