Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 58 – Виктория Ким

Когда машина останавливается у дома — серого, безликого здания, что кажется мне сейчас тюрьмой, — я выдыхаю, и воздух срывается с губ сиплым стоном, как у загнанной лани. Напряжение отпускает плечи на краткий миг, точно тяжёлый груз соскользнул с них, но тут же возвращается, ледяной змеёй обвивая позвоночник. Игорь молчит, взгляд его скользит куда-то в сторону, и я благодарна за это — его взгляд был бы сейчас слишком тяжёлым.

— Спасибо, — бормочу глухо, голос вязнет в тишине салона, как муха в смоле, и пальцы, дрожащие от холода и истощения, цепляются за ручку двери.

Выхожу, и ветер хлещет по лицу, острый, злой, как упрёк, что я не в силах парировать. Подъезд воняет сыростью и тленом, шаги эхом разносятся по этажам. Ключи звенят в замке, как оковы, и дверь отворяется с протяжным воем, впуская в эту нору, что я зову домом. Почти сразу включаю свет. Он сразу загорается с задержкой. Тусклый, грязно-жёлтый, порождающий тени, что растекаются по стенам, как пятна прошлого, прилипшие ко мне и не отпускающие.

Туфли падают с ног, холодный пол кусает босые ступни, и взгляд цепляется за платье — тёмно-синее, чужое, что облегает тело, как лживый саван этого дня.

Как мне хочется выбросить его! Но нельзя… Оно не мое, нужно вернуть его завтра Кате.

Пальцы рвут молнию вниз, ткань сползает с кожи, холодит, как чужое дыхание, и я сбрасываю его, как старую шкуру, что больше не греет. Оно оседает на пол бесформенной грудой, и я стою в белье, дрожь пробирает до костей — не от холода, а от этого дня, что прилип ко мне, как сажа, что не отскрести. Натягиваю старую футболку и штаны, выцветшие, мягкие, как единственное, что ещё кажется моим в этом мире лжи.

Ванная встречает плеском воды в раковине, ледяной, как пощёчина, и я черпаю её ладонями, смывая макияж — эту фальшивую личину, что Катя налепила на меня, как грим шута. Помада стирается с губ, красные пятна текут по пальцам, будто кровь, что я хочу смыть с себя, с памяти. Тушь размазывается под глазами, чёрные круги, как отпечатки бессонных ночей, и я тру кожу яростно, до красноты, пока она не вопит от боли.

«Смой его. Смой этот день. Смой всё, что он оставил во мне».

Волосы липнут к лицу, мокрые, спутанные, я откидываю их назад, глядя в зеркало на бледную тень себя — с глазами, что тлеют, как угли, готовые вот-вот потухнуть.

Ну и чего я добивалась?

Кухня гудит старым холодильником, тишина давит, как бетонная плита. Ставлю чайник, пальцы дрожат, зажигая газ, и пламя шипит, синее, злое, как моя тоска. Вода бурлит, я прислоняюсь к столешнице, чувствуя, как ноги подгибаются, как пустота разъедает грудь, как кислота, что шипит внутри.

Выстоять перед Артёмом-то выстояла. Но что от меня дальше?

И тут — звук, резкий, как выстрел в темноте. Телефон на столе жужжит, экран вспыхивает, и я вздрагиваю, как от удара током. Сердце падает в пропасть, кровь леденеет, и ужас — липкий, чёрный, как смола — душит меня, сжимает горло.

«Артём. Это он. Он здесь. Он пришёл за мной», — мелькает абсолютно бешеная и пропитанная звериной паникой мысль.

Дыхание рвётся, пальцы коченеют, и я стою, глядя на этот проклятый экран, как на змею, что вот-вот ужалит. Шаг к столу — как прыжок в бездну, рука тянется медленно, точно против воли, и я беру телефон, чувствуя, как он обжигает ладонь, как страх бьёт в виски, как барабан перед казнью.