Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 126 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Что, Мира, боишься? Думаешь, я тебя съем?

— Не боюсь, — шепчет она, но голос дрожит, и я вижу, как её пальцы сжимают плед, как она пытается спрятаться за этой своей робостью.

И это меня добивает — эта её хрупкость, эта неуверенность, которая делает её желанной до чёртиков. Я беру инициативу в свои руки — кладу ладонь ей на шею, грубую, тёплую, тяну её к себе, и целую, не спрашивая, потому что если спрошу, она сбежит. Чувствую, как она напрягается, а потом расслабляется, отвечает — робко, неумело, но отвечает.

Между нами искры, от которых у меня в груди жжёт, и я прижимаюсь ближе, рука скользит по её спине, под свитер, ощущаю тепло её кожи, её дрожь. Это сексуальное напряжение — густое, тяжёлое, как дым от печки, — и я хочу её, хочу сорвать эту её застенчивость, хочу, чтобы она поняла, как она меня цепляет.

Я отстраняюсь, смотрю на неё. Щёки горят, глаза блестят, губы чуть приоткрыты, и я ухмыляюсь, скрывая, как у меня внутри всё ходуном ходит.

Она молчит, только смотрит, и я вижу, как она боится этого — меня, себя, этого огня между нами, — но в её взгляде что-то новое, что-то тёплое, и я знаю, что она не видит, насколько желанна, насколько её власть надо мной сильнее, чем все мои подколки и ворчание. Я хочу её рядом — не просто в этом домике, а в моей жизни, в моей постели, в этом моём чертовом сердце, которое я привык держать на замке. И я, даже будучи тем самым старым циником, которым себя считал, понимаю, что она — не просто женщина, а та, что может сделать меня живым.

Мира

Спустя год.

Я стою у окна, смотрю, как за стеклом кружатся первые осенние листья. Всё вокруг будто притихло — даже воздух стал другим, прохладным, прозрачным. В такие моменты легко забыться, уйти в себя. И я ухожу. Не специально, просто… так получается.

Слышу шаги за спиной, а после оказываюсь в теплых объятиях Мирона.

— Опять задумалась? — он обнимает меня сзади, горячей ладонью поглаживая мой живот. Прижимается губами к виску, нежно, будто осторожно напоминает: «Я рядом».

— Немного, — улыбаюсь прикрывая глаза и просто наслаждаясь моментом.

На столе — следы завтрака: крошки от бутербродов, кружка Димы, который вечно недопивает чай. Он сейчас на тренировке — футбол стал его страстью, и хотя Мирон ворчит, что «мог бы выбрать что-то более интеллектуальное», я вижу, как он тайком проверяет спортивную сумку сына, чтобы тот ничего не забыл, и прячет улыбку, когда Дима приносит домой грамоты и медали.

Из комнаты доносится смех Маши и Яны — они спорят из-за какой-то туши, но через минуту уже щебечут, как неразлучные птахи, официально деля теперь одну комнату, как сёстры. Соня сидит за столом, качает ногой и ритмично стучит ложкой по тарелке — она стала заметно спокойнее, и даже этот звук стал частью нашего уюта.

Прошёл уже год с того дня, когда мы провели с Мироном нашу первую ночь на базе, и теперь я сижу на нашей кухне, в его квартире, куда мы переехали перед Новым годом.

Наша жизнь неидеальна, и в этом своё удовольствие. Вчера, например, мы ругались — я действительно забыла купить его любимый сыр, а он фыркнул: «Обо всех позаботилась и только обо мне забыла». Я швырнула в него полотенцем, он поймал на лету — и вдруг рассмеялся, хрипло, по-своему, так, что у меня ёкнуло внутри. А вечером, когда я мыла посуду, он подошёл сзади, обнял и просто стоял, прижавшись щекой к моему плечу, уткнувшись носом в шею. Ни слова. Но в этом молчании было больше нежности, чем в любых извинениях.