Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 119 – Ира Орлова, Виктория Ким

Теперь это воспоминание — как нож, потому что хорошее кончилось, а я осталась с детьми, с этой пустотой. Второй раз в это не хочу. Не отпустило меня еще прошлое, чтобы нырять с головой в новые отношения.

Через два дня телефон звонит и голос на том конце знакомый, хрипловатый, с лёгкой насмешкой:

— Мира, это Мирон.

— Привет, — отвечаю я, и сердце вдруг стучит быстрее, чем нужно, как будто я жду подвоха. — Ты по поводу Сони? Что-то случилось?

— Нет, с ней все впорядке, не придумывай, — фыркает он. — Это твоя Маша с моей Яной меня достали. Талдычат про пикник на речке, как будто я им туроператор. Говорят, зовут тебя, а ты, как всегда, упираешься. Решил сам тебя вытащить из этой берлоги. Погода нормальная, место знаю — песок, сосны, шашлыки пожарим. Детям весело, а ты хоть воздухом подышишь.

Я молчу секунду, тереблю шнур от зарядки, лежащий на столе, кручу его вокруг пальца, пока не чувствую лёгкую боль, и внутри борются два голоса. Один кричит: «Не надо, ты не готова, ты только что развелась, сиди дома», а другой шепчет: «А почему бы нет? Один день, просто день, никто же от этого не умрет».

Я вздыхаю, глубоко, до дрожи в груди, и говорю:

— Мирон, я не знаю… У меня дел полно, коробки, работа, ехать далеко…

— Ой, да брось, Мира, — перебивает он, и в голосе его сквозит сарказм, но с тёплой ноткой, как будто он видит меня насквозь. — Дел полно у всех, а ты уже лет десять как на автопилоте. Маша хочет, чтобы ты улыбнулась, а не только тарелки мыла, Яна мне мозг вынесла, что ты «усталая, но классная». Я машину поведу, еду куплю, палатки у меня есть — две, не дырявые, не продувает. Скажи да, и хватит ныть. Один день на речке не убьёт, а тебе кислород нужен.

Его слова — про улыбку, про кислород — цепляют что-то внутри, ту часть меня, что устала быть только матерью, только тенью себя.

Маша с Яной уже все решили за нас, и я, кажется, в не особо против этого — не потому, что хочу флирта, а потому, что хочу вдохнуть, хотя бы раз, без этой тоски, что живёт во мне, как хроническая болезнь.

Я выдыхаю, медленно, и говорю:

— Ладно. Уговорил, черт тебя дери. Когда едем?

— В субботу, — отвечает он, и я слышу, как он ухмыляется, почти вижу эту его кривую ухмылку. — Утром заеду за вами.

— Хорошо, — киваю я, хотя он меня не видит, и пальцы разжимают шнур. — Спасибо, что позвонил.

— Спасибо, что не послала, — хмыкает он. — До субботы, Мира. Не передумай, а то Яна мне голову оторвёт.

Он кладёт трубку, а я сижу, глядя на телефон, в душе смешанные чувства. Маша вбегает на кухню, глаза блестят и кричит:

— Мам, ты серьёзно согласилась? Я знала, что Мирон Андреевич тебя уломает! Мы с Яной уже меню придумали. Будет два салата, бутерброды и шашлык из курицы, как ты любишь!

— Ты маленькая интриганка, — смеюсь я, кидая в неё полотенце, и она уворачивается, хихикая, как девчонка, которой удалось провернуть заговор.

Я смотрю на неё, на эту её радость, и думаю, что, может, этот пикник — не просто поездка, а шаг, маленький, но мой, в жизнь, где я не только выживаю, где я могу улыбаться, несмотря на эту тоску, что всё ещё шепчет мне: «Ты одна, ты всегда будешь одна. Да и кому ты нужна с тремя детьми?».

Суббота приходит неожиданно тёплой для поздней осени — солнце пробивается сквозь голые ветки, ветер лёгкий, пахнет опавшими листьями и сыростью земли, но не холодно, как будто природа дала нам последний подарок перед заморозками.