Книга Эндшпиль с бриллиантовым конем, страница 81 – Марина Болдова

Мила любила делать дизайнерские вещи из старья, это было ее хобби, даже Светличный не особо возмущался, когда она с помойки притаскивала в квартиру выкинутые соседями старые предметы интерьера и даже небольшую мебель. Конечно, это были московские помойки, здесь Мила, сколько не проходила мимо площадок для мусора, ничего интересного пока не подобрала.

На дачу они ездили в июне, Федору вдруг захотелось избавиться от книжных шкафов — слишком узкий проход был между ними и кроватью. На ее робкие возражения, что книги в нетопленном дачном доме отсыреют, он лишь рассмеялся. «Что ты, Милка, пока лето на дворе. А в августе я сделаю в своем кабинете в офисе ремонт, и все книжки переедут туда, стеллажи будут занимать всю стену. И мы не будем дышать пылью. Милка, а ты что, читать любишь?» — удивился он искренне.

Она любила. Но постеснялась ответить «да», потому что читала в основном любовные романы, детективы и фантастику. Легкое чтиво, уносящее на время из ее действительности в мир героев.

На дачу она увязалась с ним сама, брать ее с собой Федор явно не собирался. «Тещин дом, внучке завещала», — коротко сообщил он. А Мила, поняв, что дача принадлежит Аксинье, пообещала, что руками там трогать ничего не станет. Они пробыли в доме не больше получаса, Мила бегло осмотрела простенький интерьер и вдруг подумала, что переделала бы все под деревенский стиль. На эту мысль ее навел старинный буфет, на который ей было жалко смотреть. «Я бы его отреставрировала», — подумала она, но вслух ничего не сказала. Федор сложил коробки с книгами вдоль стены, немного сдвинув диван, и кивнул, мол, давай на выход. Она тогда впервые подумала, что в какую-то часть его жизни ей все-таки доступа нет и не будет, что бы он там ни говорил.

Теперь оказалось, что она вообще о нем знала мало. Особенно о прошлом.

Мила машинально складывала вещи дочери в коробки — в спальню она так и не зашла, оставив чемодан у двери в коридоре.

Мягкие игрушки принадлежали Аксинье, она рассадила зверей на кровати и взялась за швабру. Аксинья наверняка будет спать в своей комнате, решила она.

Мила посмотрела на часы — половина девятого. Прикинув по времени, что до спальни уборка может и не дойти, если она не поторопится, в комнате матери и бабки она просто сгребла вещи, которые валялись на диване (шкаф оказался пустым), в коробку. Ридикюль с украшениями бабки Марии она обнаружила сразу, и очень удивилась, что преступник их не забрал. Она вытащила из-под кровати бабкин чемодан, намереваясь ридикюль сложить туда. Чемодан был пуст, но под разорванной подкладкой явно что-то лежало. Это был старый конверт. Мила вытряхнула содержимое на дно чемодана. Последней выпала старая черно-белая фотография. Мила вскрикнула — с женского портрета на нее смотрели глаза Федора. Мила перевернула снимок. По-немецки она читала неплохо. «На долгую память милому другу, так и не ставшему единственным, но все так же горячо любимому. 1969 год, Мюнхен», — перевела она.

«Откуда у бабки этот портрет?! И кто эта женщина, если не мать Федора? У них же почти одно лицо!» — со страхом подумала она, а первая мысль, которая пришла следом, — так ли уж случайно она попала в офис Ямского? «Ведьма знала… это ее происки, как иначе? А зачем тогда я здесь? Мы все — зачем? Что она задумала?!» — ужаснулась Милорада и торопливо просмотрев остальные фотографии (она их видела и раньше), сложила все снимки в конверт. Письма, которые лежали там же, читать не стала, хотя они были на румынском, который Мила превосходно знала. Но почерк был бабкин, и обращалась она к деду Марко.