Книга Личный паноптикум, страница 120 – Евгения Якушина

Савелий Галактионович понял, что этот впечатлительный тип и должен был намекать на Дмитрия Николаевича, отличавшегося, как Савушкин сам убедился накануне, болезненным восприятием подобных сцен.

Руднев забрал у Терентьева литографию, и младший делопроизводитель тут же деликатно отвел глаза от картинки, не желая смущать консультанта своей догадливостью. Однако тот внимание на Савушкина не обратил, а принялся методично исследовать каждую пядь комнаты, сопоставляя ее с изображением на литографии.

— Я не вижу никаких намеков на его следующий шаг, – наконец заявил Руднев. – Он обыгрывает меня. Ведет за собой на веревке, словно козу на базар! Черт возьми! Мне не хватает мозгов разгадать его замысел! – в голосе Дмитрия Николаевича отчетливо звучали злость и отчаяние. – Белецкий, едем домой! Мне нужно еще раз пересмотреть все факты, перетрясти все его подсказки! Анатолий Витальевич, сообщите мне, пожалуйста, как только будут новости.

И с этими словами Руднев, не оглядываясь, направился прочь из проклятой квартиры.

Всю дорогу до Пречистенки Дмитрий Николаевич молчал и выглядел мрачнее тучи, а приехав домой, тут же ушел к себе в мастерскую.

Спустя несколько часов он позвал Белецкого.

— Мне нужен бесстрастный взгляд человека, не вовлеченного в эту историю лично, – заявил Руднев, принимая из рук Белецкого чашку кофе и делая жадный глоток.

— Вы действительно думаете, Дмитрий Николаевич, что меня мало трогает тот факт, что какой-то сумасшедший убийца объявил вам вендетту? – обиженно спросил Белецкий, пытавшийся преодолеть расстояние от двери до стоявшего у окна стола таким образом, чтобы не наступать на записки и рисунки, устилавшие пол.

— Я так не думаю, но, согласись, ты все-таки будешь более объективен в вопросах, касающихся непосредственно меня.

— Я просто буду по-своему субъективен, – возразил Белецкий, пристраивая поднос с кофейником на стол, заваленный бумагой, банками с краской, карандашами, угольными мелками, кистями, шпателями и прочим художественным инвентарем.

— Пусть так, – согласился Дмитрий Николаевич, освобождая рядом с собой место для Белецкого.

Тот кое-как примостил поднос среди непостижимого для него творческого беспорядка и сел на пол рядом с другом.

— Итак, Дмитрий Николаевич, чем я могу быть вам полезен? Желаете спросить, какие из ваших грехов могли бы довести человека до исступления? Я бы назвал чрезмерное самомнение, упрямство, беспечность в некоторых вопросах и занудство в других, а также склонность к беспорядку, – Белецкий обвел рукой мастерскую. – Такое, на мой взгляд, несомненно, заслуживает небесной кары.

Руднев улыбнулся.

— Я очень ценю твое мнение, Белецкий, а еще больше – твою попытку поднять мне настроение. Но если серьезно, то убийца скорее всего уже обозначил то, в чем меня обвиняет. Его записка была написана на литографии «Клеветы». Вряд ли это случайно. Значит, он намекает, что я возвел на кого-то напраслину. Скорее всего, это говорит в пользу версии о связи убийцы с каким-то из расследований, в котором я принимал участие. Или ты бы мог назвать историю, в которой я проявил себя клеветником?

Белецкий задумался.

— В вопросах чести вы щепетильны, поэтому преднамеренная клевета исключается, – наконец сказал он. – Случайная, конечно, могла иметь место, хотя у вас нет привычки нелицеприятно высказываться о людях при третьих лицах или распространять злые слухи. Однако клеветой мститель может считать и болезненную для себя истину, тогда мы его не угадаем.