Книга Пантеон оборотней, страница 85 – Евгения Якушина

— Я тоже сомневаюсь, – согласился сыщик. – Думаю, этого типа нужно искать в окружении самого профессора. Я послал человека присмотреться к Шлау. Агент толковый. Если повезёт, к вечеру что-нибудь да узнаем… Я тем временем намереваюсь пройтись по редакциям газет и поговорить с тамошней публикой. Не может такого быть, чтобы совсем все следы крамольных статей злоумышленники замели. Нужно поворошить пишущую братию.

— Могу я с вами, Анатолий Витальевич? – вызвался Белецкий. – Я хорошо журналистскую кухню знаю и знакомства там имею. Вы официальный разговор поведёте, а я – кулуарно побеседую.

Терентьев согласился, и через пять минут они с Белецким уже садились в казённый экипаж, а Руднев, договорившись присоединится к друзьям у Бутырки, направился с визитом к графу Каменскому.

Фёдор Андреевич встретил Дмитрия Николаевича радушно. Как того требовали приличия, он поблагодарил гостя за участие, посетовал на то, что супруга и дочь до сих пор не могут прийти в себя после случившегося, а затем перешёл на откровенно доверительный тон и принялся честить ротмистра Толстого за бесцеремонность и навязчивость.

— Я никогда бы не подумал, – возмущался граф, – что наши голубые мундиры… так сказать, благородный остов государственной безопасности… ведут себя так грубо и вызывающе! Этот мальчишка Толстой!.. А ведь я знаю его отца! Достойнейший человек!.. А этот!.. Вы только представьте себе, Дмитрий Николаевич, он позволил себе трижды меня допросить и даже Анну Романовну посмел побеспокоить!.. Когда она в таком состоянии!.. А ещё он вытребовал списки гостей и намеревается досаждать приличным людям своими недопустимыми вопросами!

— Пётр Кириллович ведёт дознание, – вступился за ротмистра Руднев, хотя отлично знал, что тот и впрямь отличается бестолковой ретивостью и грубой нахрапистостью.

— О каком дознании в моём доме может идти речь?! – взвился Каменский. – Тем более, что князь, упокой Господь его душу, умер естественной смертью. Нет, конечно, я понимаю! Когда вот так внезапно обрывается жизнь молодого ещё человека, офицера, представителя высшего дворянства, необходимо полностью исключить все возможности злонамеренного деяния! Особенно сейчас, когда идёт война, и немецкие шпионы позволяют себе чёрт знает что!.. Но не в моём же доме! Здесь не бывает ни врагов России, ни убийц!.. Ах, Дмитрий Николаевич! Это абсолютно невыносимо!.. Скажите мне, как человек знающий, когда наконец это прекратится, и меня оставят в покое?!

Руднев развёл руками.

— Увольте меня от комментариев, Фёдор Андреевич! – сказал он. – Я занимаюсь криминалитетом. И там-то иной раз дознание годами длится, а тут государственное дело! Вам придётся потерпеть!

— А как же мои приёмы?! А собрания «Русичей»?!

— Думаю, вам будет лучше пока перенести их на дружескую платформу. Вот скоро намечается собрание «Союза патриотического просвещения и искусств», где Остроградский будет председательствовать. Объединитесь с Всеволодом Александровичем. Пусть включат в повестку вопросы вашего общества.

Фёдор Андреевич пошёл красными пятнами.

— Шутить изволите, любезнейший Дмитрий Николаевич?!.. Да я никогда с этими пустобрёхами в одном поле, пардон, кальсоны не спущу! Вы же, друг мой, – наш человек! Вы понимаете, что мы реальное дело делаем! Для России! Для царя! Для бога! А они что?!.. Искусство?!.. Просвещение?! Помилуйте! Чем, скажите мне, поможет фронту то, что все гимназисты поголовно вместо: «Отче наш…» станут долдонить: «О чём шумите вы, народные витии?»^[36]?! Их союз – профанация! А Остроградский – бахвал и мошенник! Да-с! Именно так, милостивый государь! Бахвал и мошенник!